Чужак

      Летний воздух свежестью бьёт в лицо, забирается холодком под одежду и проступает мурашками на коже. Солнце ещё только-только взошло, первыми лучами озаряя малюсенькое поселение где-то в глубине леса. Да и не поселение это вовсе – так, десять домишек, разбросанных в радиусе километра с проживающими в них семьями. Свист лесных птиц с непривычки режет уши, холод пробирает до костей, глаза всё ещё сонно слипаются, но люди остаются стоять у большой дороги – единственного звена, связывающего их с внешним миром.       Кёнсу непонимающе хлопает пушистыми ресницами и оглядывается по сторонам, всё ещё оставаясь в недоумении. Подобные сборы проходят, когда взрослых альф отправляют на работу в город, когда грузовая машина привозит продукты или же в случае чрезвычайных ситуаций. Все альфы, за исключением тех, кто уже был в городе, присутствуют, машина должна приехать, насколько помнит Су, только через два дня, а чрезвычайной ситуацией тут и не пахнет. Тогда что же это?       Омега сильнее кутается в прихваченный плед, в некоторых местах штопанный из-за прожорливой моли, переминается с ноги на ногу и внимательно смотрит на полосу дороги. Та по-прежнему пуста, но по усилившимся перешёптываниям односельчан парень понимает, что кто-то едет, и пытается выглянуть из-за ещё гуще столпившихся у края людей, приподнимаясь на цыпочках и вытягивая шею. Кёнсу слышит лишь свист колёс по асфальту и восторженные вздохи омег, спины перекрывают ему обзор, а в нос вдруг ударяет запах. Резкий, грубый, мускатный, веющий уверенностью и силой, говорящий красноречивее любых слов и показывающий лучше глаз. До, хоть и был ещё юн и неопытен, почуял альфу. Парень редко встречал альф. В его поселении проживают либо уже взрослые и женатые альфы, либо те, кто ещё с трудом говорит и ходит.       - Отец, кто там? – дёрнув пожилого альфу за рукав, спрашивает Су, невольно вдыхая терпкий аромат.       - Художник, – сквозь усы усмехается мужчина, потрепав сынишку по голове.       До Кёнсу ещё никогда не видел настоящих художников. Художников, живущих в городе, носящих под мышкой папку с набросками и курящих дорогой табак. Он, живя в крошечном посёлке посреди леса, никогда ещё не встречал настолько красивых альф. Может это потому, что он в принципе не встречал их? Но Кёнсу уверен, что тот всё равно красивее их. Высокий, складный, широкоплечий, с хитринкой в янтарных глазах и белоснежной улыбкой. Его смуглая кожа ярким пятном выделяется на фоне остальных, белых словно полотна, людей. Таких, как он, называют чужаками. Таких, как он, недолюбливают альфы, и боготворят омеги.       Парень с непривычки начинает прятаться за спину отца, смущённо пряча глаза за отросшей чёлкой и пытаясь не дышать, что даётся с большим трудом. Дышать хочется, да ещё как… Хочется жадно глотать пропитанный орехами воздух, ловить его руками и прикрывать глаза, вдыхая мускатный аромат.       Альфа обводит взглядом жителей, одаривая всех улыбкой с зажатой меж зубов сигаретой и подмигивая одиноким омежкам, восторженно пищащим после этого. Когда же очередь доходит до Кёнсу, омега сжимается ещё сильнее, цепляясь пальчиками за ткань одежды отца и стараясь скрыть вспыхнувшие щёки.       - Ты чего, боишься, что ли? – бархатный голос обволакивает с головы до ног, отдаваясь приятными покалываниями на кончиках пальцев. Альфа делает шаги к ним навстречу, одновременно шаря в кармане длинного пальто и ещё шире растягивая в доброй улыбке пухлые губы. – Вот, - омега испуганно переводит взгляд на протянутую руку, замечая жменю орех, и приоткрывает рот в удивлённом вздохе, не до конца понимая намерений незнакомца. – Бери, не стесняйся. - звучит словно насмешка, но Кёнсу настолько напуган внезапным вниманием к себе, что тут же повинуется альфе, забирая орехи и тихо поблагодарив его.       Ладонь у художника тёплая, с длинными пальцами и выступающими костяшками. Для омеги та жменя, что запросто поместилась в кулаке незнакомца кажется слишком огромной и с трудом умещается в двух ладонях.       – А ты забавный малый. – хриплый смех срывается с губ незнакомца, и тот, не удержавшись, лохматит тёмную шевелюру омеги.

***

      Обычно приезжих селят в пустующем доме на самой окраине, приносят еду и воду, если нужно – одежду, но Кёнсу и не подозревал, что встретит этого самого незнакомца у себя в доме.       Альфа сидит за столом с До старшим, его пальто покоится на спинке стула, неизвестная папка лежит где-то на краю стола, и несколько пустых бутылок уже небрежно валяются на полу.       - Эй, Кёнсу, – заплетающимся языком окликает его мужчина, и омега выглядывает из-за угла. - Принеси нашему гостю поесть!       Парень прикусывает губу и нехотя плетётся на кухню, пряча покрасневшие от стыда щёки и дрожащими руками разогревая еду. Наверняка альфа подумает, что они какие-нибудь дикари, пьющие днями напролёт.       Омега ставит тарелки на стол, молча кланяется и уходит обратно, не желая снова быть опозоренным отцом.       Художник с аппетитом поглощает принесённый парнем ужин и одобрительно поднимает большой палец вверх.       - Во какой у меня сынишка! – кулак с грохотом соприкасается с поверхностью стола, и часть алкоголя льётся через край бокалов. Альфа тут же поворачивает голову в сторону стоящего к нему спиной парнишки, оценивающе окинув того взглядом.       - Не могу не согласиться. – несмотря на выпитый алкоголь, голос незнакомца остаётся таким же низким, с еле заметной хрипотцой и пробирающий до самых косточек. Омега давится воздухом от слов художника, чуть не выпуская из рук чашку. Парень разворачивается на пятках и чуть ли не бегом бежит к лестнице.       Отец снова пьёт, - думает Кёнсу, минуя ступеньки и закрываясь в своей комнате. После смерти мамы альфа словно обезумел. Поначалу отец держался, даже помогал омеге с некоторыми делами, взвалившимися теперь на его хрупкие плечи, пока в один момент не сорвался. Тогда альфа напился до беспамятства, с трудом мог передвигаться и говорить, чем сильно напугал сына. Но теперь омега привык. Привык выполнять всю работу сам, видеть ползущего к дому отца и забывать про себя.       Парень смахивает непрошенные слёзы со щёк, раскрывает окно и прислоняется лбом к холодной поверхности. Слишком душно. Слишком тесно. Парень хочет свободы, хочется дышать полной грудью, но каждый раз, когда тот собирается сделать этот самый вдох, чувствует, будто тиски сжимают его грудную клетку, перекрывая кислород и комом вставая в горле.       Пьяные выкрики доносятся до ушей омеги, и тогда он не выдерживает. Хочется разбить все бутылки со спиртным в их доме, заехать кулаком по лицу отца и наконец бежать со всех ног из этой могилы, в город, в большее село, хоть куда. Но пока он может бежать лишь в окружающий их со всех сторон лес.       Ветви царапают лицо, волосы перекрывают обзор, а запах хвои уже кружит голову. Омега наконец останавливается, держась за левый бок и выравнивая дыхание. Незнакомые просторы разворачиваются вокруг него, огромное озеро с ровными бережками и разрушенной мостовой предстают перед омегой. Кёнсу понимает, что забрёл далеко, но это нисколько его не смущает. Он впервые за долгое время чувствует себя свободным, оторванным от мира и всех проблем, оставшихся там, среди нескольких маленьких домиков. Грудную клетку разрывают эмоции, вся та боль и негодование, что копились годами в хрупком тельце наконец выходят наружу через крик, переходящий в песню. Кёнсу не раз слышал от других, что у него красивый голос, что ему надо петь на большой сцене, что он обязан показать свой талант миру. Но пока единственными его слушателями остаются птицы, иногда запевавшие с ним дуэтом, и немногочисленные лесные жители.       Парень прикрывает глаза, растворяясь в мелодии и, кажется, становясь с ней одним целым. Голос разрывает привычную тишину, заставляя задремавших лягушек запрыгать в стороны, а различных букашек закружить в бешеном танце над водой.       - Да у тебя талант! – присвистнул выросший рядом альфа. Кёнсу моментально замолкает, косясь на незнакомца и перебирая пальцами подол футболки. У них не принято разговаривать с чужаками, а тем более – альфами. Отец говорит, что люди в городе более холодные, черствые и поверхностные. И пусть Кёнсу не знает значения двух последних слов, парень решает, что будет лучше, если он промолчит.       Художник выглядит слегка выпившим, его глаза поблёскивают, а руки засунуты в карманы светлых джинсов, удачно подчёркивавших достоинства фигуры альфы.       - Эй, говорить-то умеешь? – насмешливо произносит незнакомец, пиная камни куда-то в воду.       - Спасибо, - почти шепчет омега, понурив голову и прикусив нижнюю губу. Было ужасно неловко находиться рядом со зрелым альфой, от чего его щёки моментально вспыхивают огнём, а кончики ушей алеют. Ещё больше смущал сам альфа. Его резкий запах, исходящая уверенность и сила, порой даже пугающая юного Су. Незнакомец слишком красив, чтобы быть реальностью, а Кёнсу слишком неуверен в себе, чтобы доказать обратное. – Кёнсу.       Художник жмёт протянутую ладонь, отдавая часть своего тепла, достаёт из другого кармана табак и закуривает прямо перед омегой, не спеша затягиваясь и выпуская дым в сторону.       - Чонин.

***

      - Откуда вы? – парни уже направляются обратно в посёлок, пробираясь сквозь заросли и кусты. Омега и не замечает, как вопрос сам слетает с губ, а когда осознаёт, Чонин уже спешит ответить.       - У меня нет определённого места жительства, - просто отвечает альфа. – Я художник и привык скитаться по свету в поисках вдохновения. – Чонин не понимает, почему так просто открывается перед мальчишкой, и думает, что ему чертовски нравится, когда тот обращается к нему на «вы».       - И что вы рисуете? – омега ни черта не смыслит в искусстве и главным образом в живописи, но ему ужасно любопытно узнать подробности городской жизни, побольше о буднях молодого художника, с какими трудностями он сталкивается и как их преодолевает. Омеге просто интересно пообщаться с кем-то кроме неразговорчивого отца. Ему просто нравится слышать этот голос, чувствовать рядом сильное плечо и вдыхать мускатный аромат.       Альфа не может сдержать смешка, и ещё некоторое время раздумывает над тем, стоит ли посвящать мальца в подробности его работы. У каждого ведь по-разному удаётся выразить себя, верно? Муза – та ещё сучка – истеричная и ветреная, заводящая у каждого самых разных тараканов. Чонин не пишет с натуры. Тогда он чувствует давление, ему становится жаль девушек и парней, часами напролёт сидящих в одной позе. Альфа привык запоминать то, что видит. Стриптиз, быстрый перепих начальника с любовницей, случайно подсмотренный Чонином – вдохновение волной накатывает на парня, рука тянется к грифелю, и наброски сами собой возникают на некогда белоснежной поверхности бумаги. Парень находит это эстетичным, завораживающим и притягивающим, по-своему красивым, и вовсе не считает себя извращенцем.       - Я пишу… С натуры. – альфа решает не пугать омежку раньше времени своим нестандартным хобби.       Кёнсу понятливо кивает, чуть опережая художника и умолкая до самого дома. Он чувствует себя неловко, общаясь вот так вот с малознакомым человеком, а Чонин думает, что у этого парнишки неплохая задница.       Как оказывается позже, приезжего отец решил гостеприимно принять у себя, даже не посоветовавшись с сыном.       Кёнсу узнаёт это только наутро, проснувшись от забравшегося в нос муската и проникших сквозь занавески лучиков солнца. Омега сонно потирает глаза, для достоверности щипает себя за руку и ещё раз принюхивается. Он здесь. Резкий запах пробирается в комнату Кёнсу, заставляя всё чаще и чаще вдыхать терпкий аромат.       Отец, держась за голову и с трудом произнося слова, просит сына принести завтрак гостю, и омега, как бы не сопротивлялся, всё же готовит его художнику на скорую руку.       Запах, кажется, распространился по всему их небольшому дому, забираясь в ноздри Кёнсу, одурмания и ослепляя. Парень и не замечает, как оказывается у двери, ведущей на крышу, в небольшую комнатку, из окна которой открывается просто чудесный вид. Но Кёнсу боится. Его рука так и остаётся лежать на ручке, пока сознание медленно возвращается к нему. Нельзя заходить в комнату. Там Его будет слишком много. Его запах, наверняка, уже просочился в каждую щель, в каждый уголок, им пропиталась мебель и одежда, одолженная тому отцом. В лесу ведь его перекрывали другие ароматы, а ветер давал возможность вздохнуть полной грудью.       Но делать нечего. Парень решает быстро забежать в комнату, оставить поднос с едой где-нибудь на столике и поскорее убежать.       Парень дёргает ручку, и хлипкая дверь легко поддаётся. Кёнсу осторожно заходит в комнатку, на всякий случай оставляя дверь приоткрытой, и натыкается на пустующую постель. Запах всё ещё витает в воздухе, подсказывая, что хозяин был здесь совсем недавно, пальто покоиться на импровизированном столике, рядом с новеньким смартфоном. Такие омега видел лишь по телевизору. Большой экран, никаких кнопок и блестящая поверхность – глаза восторженно расширяются, парень ставит поднос на столик и дрожащими пальцами, как самый настоящий ребёнок, тянется к неизведанному прибору, водя по экрану и тыкая в самых разных углах. Но любопытство парня моментально переключается в другое русло, когда он замечает ту самую загадочную папку, брошенную на кровать.       Омега осматривается по сторонам, прикрывает дверь, даже несмотря на то, что уже просто задыхается от запаха орехов, и осторожно открывает папку.       Увиденное повергает парня в шок. Обнажённые женщины и мужчины, ещё молодые парни и девушки, в самых разных позах и ракурсах, парами и одни. Омега давится воздухом, спешит прикрыть папку и бросить её обратно на кровать, силясь выбросить из головы те сцены с обнажёнными людьми. Но каждый раз, прикрывая глаза, он снова и снова видит их, а в ушах буквально звенят их стоны. Так вот что значит – писать с натуры? Вот чем занимаются в городе? Омега чувствует сильный стыд, будто только что залез в чьё-то грязное бельё без спросу, его щёки пылают огнём, а руки трясутся от увиденного. Он и в жизни не видел столько обнажённых людей...       Кёнсу буквально вываливается из пропахшего мускатом дома, жадно хватает ртом воздух, бежит, не видя дороги из-за пелены перед глазами, и не обращает внимания на хлеставшие его по лицу ветки.       Омега останавливается лишь тогда, когда в нос забирается знакомых аромат, одурманивающий и будоражащий кровь. Парень прячется за деревом, стараясь незаметно выглянуть из-за толстого ствола и разобрать то, что происходит на том самом берегу озера, которое он вчера отыскал.       Смех и чужие голоса доносятся до ушей Кёнсу, два сладких аромата проникают в ноздри и немного сбивают с толку, смешиваясь с мускатом в одно целое. И тогда Су понимает. Парень замечает Чонина, того самого художника, в сопровождении двух молодых омег, змеями извивающихся около альфы и кошками мурлыкающими при касании к ним. Кёнсу непроизвольно сглатывает подступивший к горлу ком. Он чувствует, будто снова является свидетелем чего-то личного и интимного, знает, что это неправильно, помнит, что так нельзя, но остановиться уже не может. Отвести взгляд кажется слишком трудным, омега, словно заворожённый, следит за происходящим перед ним, цепляясь ногтями за дерево и до боли прикусывая нижнюю губу. Они стягивают друг с друга одежду, ласкают разгорячённые тела, покусывают кожу до появления багровых следов и жадно целуют друг друга. Всё это настолько грязно и пошло, неправильно и развязно, что у самого омеги становится тесно в штанах. Возбуждение жаром отдаётся внизу живота, скручивая приятным узлом и мурашками проступая на коже.       Невысокий парень опускается на колени, стягивает брюки альфы вместе с нижним бельём и обхватывает руками затвердевший член. Глаза омеги округляются, колени подкашиваются, а в голове воцаряется полнейший хаос. Ничего подобного он никогда ещё не видел. Парень и подумать не мог, что обычно тихая и скромная омежка может такое вытворять. Влажный язык скользит по стволу, ласкает головку и уздечку, пальцы Чонина зарываются в шоколадную шевелюру омеги, оттягивая назад и вырывая мычание из уст парня. Жар внизу живота нарастает, во рту становится сухо, а перед глазами всё плывёт. Кёнсу больше не может терпеть… Слишком всё это выглядит развратно, слишком много в воздухе стало художника и слишком тесно стало в штанах. Сознание махает парню ручкой, бесследно исчезая, а рука проскальзывает под резинку домашних штанов, лаская внутреннюю сторону бедра.       Пальцы неуверенно обхватывают налившийся кровью член, и парень прикрывает глаза, готовый кончить от одного лишь зрелища перед ним. Он принимается медленно водить по стволу, распределяя выступающие капельки смазки и сдержанно постанывая.       Альфа уже давно принялся за другую омегу, в бешеном темпе вбиваясь в хрупкое тело и до появления крови сжимая пальцами аппетитные бёдра. Кёнсу смотрит в упор затуманенным взглядом на развернувшуюся перед ним сцену, сжимая пальцы на собственном члене и яростно водя по стволу вверх-вниз. Парень покусывает ребро ладони, ругаясь сквозь зубы и чувствуя, как тело пробирает приятной судорогой, прикрывает глаза и одновременно с Чонином обильно кончает в сжатую ладонь.       Ноги всё ещё подрагивают от недавнего оргазма, колени подкашиваются, а сознание начинает медленно возвращаться к парню, краской заливая щёки и ужасом нарастая где-то внутри.       Омега шатающейся походкой добирается до дома, то и дело облизывая пересохшие губы и хватаясь за вспыхнувший лоб. Пот проступает капельками на его коже, глаза снова перекрывает пелена, а сам он ощущает себя словно в тумане. Тело пробивает жаром, боль пронизывает его поясницу, и парень даже не помнит, как оказывается дома. Омега чувствует лишь жар, покидающие его силы и терпкий аромат муската...       Просыпается омега только к вечеру, когда солнечный полукруг на горизонте уже давно скрылся, а сверчки завели привычную песню в преддверии ночи. Глаза всё ещё сонно слипаются, боль немного унялась, что несказанно радует парня, но жар по-прежнему потом проступает на коже и пеленой окутывает сознание. Кёнсу, с трудом держа своё тельце в стоячем положении, медленно бредёт в сторону кухни, пока в голове отчаянно бьётся мысль лишь о невыносимой жажде. Но только ему удаётся покинуть собственную комнату, свой храм и крепость, главную защиту, куда мускат ещё не успел просочиться полностью, призрачной дымкой витая в воздухе, как природный аромат альфы ударяет в нос. Голова кружится, тело тяжелеет, словно свинцом налитое, а кожа, кажется, уже начинает плавиться от жара. Су дрожащими пальцами тянется к влажной тряпке, прикрывая рот и нос, но запах не исчезает, а по-прежнему преследует парня, словно впитавшись в эту самую тряпку.       Боль волной накатывает на До, да такой, что хочется рвать ногтями кожу, кусать пальцы до появления крови и воем выть от ужасных мучений. Невыносимо душно, невыносимо тесно и жарко. Невыносимо больно. Кёнсу догадывается, что с ним происходит, но до последнего сомневается, скидывая всё на свою любовь к ночным прогулкам в одной лёгкой футболке. Парень упрямо игнорирует мысль о том, что у него началась течка. Просто потому, что это больно. А боль эту, ввиду отсутствия таблеток, придётся терпеть.       Внезапный поток воздуха, ворвавшийся на кухню с улицы, немного приводит омегу в сознание. Слышится скрип двери, шаркающие шаги, неразборчивое бормотание и запах пожилого альфы. Кёнсу может сделать пару глубоких вдохов и взглянуть на зашедшего отца, пребывавшего в своём привычном состоянии: с красным лицом и шлейфом перегара.       Мужчина, заметив тёмный подрагивающий силуэт, принимается водить рукой по поверхности стены в поисках выключателя. Когда же тусклый свет лампы озаряет небольшую комнатку, с непривычки ударяя в глаза, мистер До поднимается на ноги и пару мгновений смотрит на сына, будто что-то припоминая.       - Кёнсу, - через каждый слог икая, говорит он. – Можешь снова накормить нашего художника? Он сейчас моется, можешь пока отнести еду в его комнату.       После этих слов альфа шатающейся походкой направляется к лестнице, с трудом минуя ступеньки и чертыхаясь через каждое слово.       Омега так и застывает на месте с приоткрытым в немом удивлении ртом и широко распахнутыми глазами. Слова отца звенят в ушах, смешиваясь с головной болью в один сплошной непонятный гул, ресницы подрагивают, а вдох застревает где-то в горле. Он ведь не выдержит. Упадёт прямо в той тесной комнатке, пропахшей орехами, без сознания, задыхаясь от аромата и собственных чувств. После произошедшего ни стыд, ни возникший страх оказаться на месте тех одиноких омежек не позволят ему как прежде общаться с художником. Теперь он стал для Кёнсу ещё опаснее, ещё грубее, ещё… Притягательней.       Голос отца ненадолго вырывает парня из размышлений:       - Художник сказал, что ему понравились яблоки в карамели. – прохрипел где-то в стороне мужчина, скрываясь за дверью и почти сразу заполоняя дом собственным храпом.       Кёнсу не помнит, чтобы готовил Чонину на завтрак яблоки. Он вообще не припоминает, чтобы у них в посёлке эти фрукты когда-нибудь водились.       Сверчки в дуэте с совой запевают прекрасную ночную мелодию, и лишь звук падающей воды где-то на улице нарушает эту идиллию. Свет луны опускается на высокие деревья и кривые домики, ветерок еле слышно завывает за окном, тревожа пожелтевшую листву, и щёки омеги вспыхивают ещё сильнее, когда тот вспоминает, как в детстве мама ласково называла его "маминым яблочком".       Дрожащими руками, слабыми пальцами и с пеленой перед глазами, но Кёнсу всё же приготовил художнику ужин. Твёрдо стоять на ногах удаётся с трудом, отчего поднос в руках омеги беспрестанно трясётся и, кажется, готов вот-вот упасть, как только парень оказывается перед дверью, а мускат проскальзывает через щели, забираясь в нос омеги.       Зайти, оставить, уйти. Зайти, оставить, уйти, - словно мантру повторяет он, толкая дверь и минуя порог. Из окна действительно открывается чудеснейший вид. Горящие на небе точечки, соседние домики, большая дорога и даже то озеро, виднеющееся из-за листвы небольшим пятном – всё это завораживает и притягивает, но Кёнсу упрямо не смотрит в ту сторону, боясь забыть свою мантру и слечь от слабости прямо на дощатый пол.       Зайти, оставить, уйти… Зайти… Глянуть на раскрытую папку с новыми набросками… Оставить поднос… Броситься смотреть эти самые наброски.       Омега проклинает себя за излишнюю любопытность, тело всё ещё пронизывает боль, а лоб горит огнём, но парень почему-то, вместо того, чтобы поскорее сбежать, с детским трепетом и возникшим из вне страхом берёт в руки знакомую папку. Рисунки свежие, о чём говорят бумага, отдающая теплом хозяина и запах орех, исходящий от неё. Кёнсу хочется отбросить листы с порочными изображениями в сторону, не видеть тех обнажённых людей, вернуться в свою комнату… Но этого парень так и не делает, застыв на месте и, кажется, позеленев от стыда. На одном из листов, прислонившись к дереву, с проступающими капельками пота, измученным взглядом и сжатыми на собственном члене пальцами, стоял… Он. Кёнсу будто вновь почувствовал себя там, в лесу, у озера, представил ласкающих друг друга омег, возбуждённого Чонина. И тогда ему стало вдвойне страшно и вдвойне стыдно. Теперь омеге кажется, что тогда не он подглядывал, а за ним подглядывали. Парень чувствует себя загнанной в ловушку зверюшкой, обезоруженным, беззащитным.       - Красиво, не правда ли? – раздаётся над самым ухом. Омега выпускает из рук папку, листы веером разлетаются по сторонам, а аромат орех кружит голову. Приятные разряды проходят по телу, но страх возвращает Кёнсу в реальность. Вот он снова попался. С поличным, прямо на месте и самим хищником.       Сейчас произнесённая художником фраза вовсе не звучала как насмешка. В его словах, тембре голоса и интонации слышалось нечто интимное, предназначенное лишь для них двоих и летней ночи за окном. Чужие руки обвивают омегу со спины и притягивают ближе. Нос зарывается в тёмную макушку, вдыхая сладкий аромат, а веки смыкаются сами собой, потому что то, что происходит между ними нельзя увидеть. Это нужно прочувствовать. Каждой клеточкой, каждым нервом и каждой частичкой себя. Сознание возвращает омегу в детство, а по телу словно разливается тепло, согревая изнутри и отдавая приятными покалываниями в животе. Наконец пелена пропадает, туман рассеивается, и все запахи вокруг них исчезают. Тогда Кёнсу чувствует. Омегу не волнуют ни отец, ни остывающий ужин, ни слабость в ногах. Наконец он нашёл его. Кажется, это называют истинностью?       Краска заливает щёки парня, он всё также дрожит в руках альфы, борясь с собственными чувствами и противоречиями.       Такой нежный, такой сладкий, такой желанный… Чонин стискивает зубы, пытаясь совладать со своим возбуждением, стремительно нарастающим под полотенцем, кроме которого, собственно, на нём ничего и нет. Исходящее от омеги тепло парень чувствует каждой клеточкой кожи, запах будоражит кровь и сносит крышу. Он больше не может терпеть. Его тело словно позабыло о том, что буквально пару часов назад испытало несколько умопомрачительных оргазмов с юркими омежками.       Взгляд альфы скользит по разбросанным под ногами альбомным листам, натыкаясь на ласкавшего себя Кёнсу, а голову снова заполоняют порочные фантазии с участием этого парнишки. Он ведь совсем ребёнок, юный и неопытный, наивный и чистый, в отличие от тебя, извращенец, - художник едко усмехается, невольно потираясь о ягодицы парня своим уже ставшим приличным возбуждением.       Омега распахивает глаза, замирая на мгновение и отчётливо ощущая бугорок альфы, находящийся в опасной, просто непозволительной близости с его телом. Дрожь пробирает всего Кёнсу, и тот затуманенным взглядом смотрит вперёд, на открывшийся вид. Парень делает всё что угодно, лишь бы забыть о собственном смущении, упирающемся в ягодицы возбуждении художника и твердеющем под тканью домашних штанов члене. Омега думает об огромной луне, возможности жить на ней людям, ярких звёздах и язычках-кометах, стремительно пересекающих небо, но, когда по внутренней стороне бедра одна за одной принимаются стекать змейки вязкой массы, а аромат печёных яблок ещё сильнее распространяется по комнате, все мысли вылетают из головы, оставляя после себя туман и непроглядную темень перед глазами. Причём не только у Кёнсу.       - Давай же… - шёпот у уха и горячее дыхание на шее. – Сделай это… Как тогда, в лесу… - голос будоражит кровь, уже давно прилившую вовсе не к голове, и ни одна здравая мысль не смеет возникнуть в сознании омеги, уступая место желаниям и природным потребностям. Парень чувствует себя игрушкой в руках кукловода, умело дёргавшего нужные ниточки, подчиняя себе, контролируя.       Рука снова минует резинку домашних штанов, поглаживая через ткань налившийся кровью член. Дыхание сбивается, в то время как сердца в дуэте отбивают чечётку, перегоняя по телу кровь вместе со страстью и возбуждением. Ядовитая, горькая смесь, отравляющая сознание и отбивающая людям мозги. Здравый смысл теряется где-то после того, как художник одним рывком стягивает с омеги штаны вместе с нижним бельём, буквально рыча на ухо:       - Давай, смелее, малыш…       Тонкие пальчики обхватывают ствол, совершая незамысловатые движения, медленно и неуверенно, дрожа всем телом и часто дыша. Чонин смотрит почерневшими от возбуждения глазами на знакомую сцену, сгорая от желания в эту же секунду бросить мальчишку на кровать и буквально разорвать того собственным членом, ноющим от невыносимого возбуждения. Омега уже не может сдерживаться, он настолько чувствителен, что через несколько касаний к себе готов излиться в ладонь, обмякнув в руках альфы. Художник не отрывает взгляда от ласкающего себя Кёнсу и не может сдержать хриплого стона. Губы касаются оголённого плечика, слегка прикусывая нежную, почти младенческую кожу, язык скользит по выступающим на шее венкам, обводит позвонки, смакуя каждый миллиметр желанного тела, растворяясь в яблоках с карамелью.       Омега болезненно прикусывает нижнюю губу, прикрывая глаза и изгибаясь в спине. Собственные пальцы в смешении с ласками альфы создают невообразимую смесь, заставлявшую того мучиться ещё сильнее от болезненного возбуждения. Хочется поскорее кончить, избавиться от этого ощущения неполноценности и забыться в мёртвом сне, но все эти желания отпадают, когда чужая мозолистая ладонь обхватывает его член, ускоряя движения и яростно водя вверх-вниз по стволу. Омега ещё никогда не чувствовал ничего подобного. Словно внутри что-то лопается, вспыхивает яркой вспышкой, в ушах звенит собственный стон, а перед глазами мелькают пёстрые узоры.       Кёнсу еле держится на дрожащий ногах, облизывая пересохшие губы и тяжело дыша. Ощущение пустоты и лёгкости овладевают им ненадолго, ровно до того момента, пока страх не заполоняет его нутро. Альфа кладёт парня на кровать, наваливаясь сверху и буквально вдавливая омегу своим весом в матрац. Кёнсу всё ещё смутно соображает, с трудом различая лицо перед собой и чувствуя, как горло сводит горьким комом. Он снова чувствует себя беззащитным, обезоруженным, подчинённым этому малознакомому художнику, курящему дорогой табак и носящему папку с изображениями обнажённых людей в ней.       Парень и вздоха не может сделать из-за перехвативших его уста пухлых губ и без спросу ворвавшегося юркого язычка. Омега невольно стонет в поцелуй, извиваясь от ласк альфы, растворяясь в прикосновениях ладоней с погрубевшей кожей, умирая от невыносимого желания. Чувствительный после недавнего бурного оргазма член быстро наливается кровью и также быстро перехватывается чужими пальцами, грубо водящими по стволу вверх-вниз. Простыня под ними уже насквозь пропиталась смазкой и потом, комната пропахла орехово-яблочной смесью, заставляя парней буквально задыхаться от едкого запаха, а стоны, слетавшие с губ омеги, заполонили комнату, сладостью вливаясь в уши альфы. Кёнсу мечется по кровати, цепляется пальцами за ткань постельного белья под ним, хватается за сильные плечи парня, притягивая ближе. Ему мало. Ему хочется больше. Изнемогая от удовольствия, парень и не замечает легко проскользнувший в сочащееся отверстие палец. Чувствует неприятное покалывание на втором, шипит на третьем и пинает альфу ногами на четвёртом.       Чонин целует омегу во взмокший висок, ласкает член и что-то шепчет на ушко, пытаясь совладать с собственным возбуждением. Кёнсу снова вскрикивает, только на этот раз от пробившей всё тело приятной судороги, а после хочет ещё и ещё, подаваясь навстречу пальцам и раз за разом попадая по чувствительному бугорку внутри себя.       Художник скрипит зубами, сжимая пальцы на члене омеги, резко освобождая того от пальцев и в тот же момент заменяя их на собственную возбуждённую плоть. Слишком пошло стонет Кёнсу. Слишком долго он терпит и слишком много в воздухе стало его любимых яблок. Чонин закидывает ноги парня себе на плечи и принимается яростно вбиваться в того.       Альфа в упор смотрит на стонущего под ним омегу, по его торсу и ногам стекает смазка, в ушах звенит от мелодичных выкриков Кёнсу, а член ноет от безумного, просто невозможного возбуждения.       Омега жадно хватает ртом пропахший дымом сигарет и мускатом воздух, насаживаясь на горячий член художника и цепляясь ногтями за плечи парня. Альфа рывками заходит в него, ударяя по простате, прикусывая бледную кожу, помечая свою омегу, сжимая бёдра в руках и втягивая того в очередной поцелуй. Невероятно пошло, запредельно горячо и безумно хорошо – омега сейчас не волнуется о том, что отец и соседи всё это слышат. Ему даже нравится это, ведь теперь у них с Чонином есть зрители, жаждущие страсти. Многие называют это любовью. Омега же считает по-другому. У них это дико, грубо и по-звериному. Настолько, что от осознание этого становится ещё приятнее.       Альфа переходит на бешеный ритм, чувствуя приближение крышесносящего оргазма, и перехватывает губы любовника, втягивая того во влажный поцелуй, лаская языком нёбо и сливаясь в пьянящем танце языками. Омега и сам держится из последних сил, чтобы не заорать ещё громче, словно обезумевший насаживается на член художника, прикусывая губу и оставляя на спине того багровые полосы. Узел ощутимо затягивается внутри парней, а сами парни готовятся к экстазной волне…       Яркая вспышка ослепляет обоих почти одновременно, тепло разливается по каждой клеточке обмякших тел, устало откинувшихся на мягкую поверхность. Пот поблёскивает на коже в свете луны, рваные вздохи слетают с уст, а сил хватает лишь на мимолётное касание губ друг друга.       Кёнсу не верит, что всё это реальность, не сказка или чья-то глупая выдумка. Парень смотрит на сопящего под боком альфу, разглядывает резкие черты лица при тусклом свете лампы и зарывается пальцами в шоколадные пряди. Настоящий.

***

      Наутро омега обнаруживает пустующее рядом с собой место, раскрытое окно и еле заметный аромат муската, дымкой витающий в комнате. Но ему вовсе не обидно. Ему больно. Невыносимо. Парень чувствует себя игрушкой, выброшенной кукловодом, навсегда запертой в клетке зверюшкой и просто использованной шлюшкой. Боль пронизывает всю нижнюю часть его тела, мышцы неприятно тянет, губы щиплет, а кожа горит от касаний к ярким меткам. Но это ничуть не больнее того, что он чувствует внутри.

***

      Дни шли один за одним, вгоняя омегу в невыносимую скуку и понемногу заставляя принять своё положение. Всё вернулось на свои места: он – за домашние дела, а Чонин – в город. Он ведь художник – свободная птица, подчиняющаяся лишь воле вдохновения и следующая за Музой. У альфы своя жизнь, свои заботы, и ему, наверное, некогда думать о каком-то мальчишке, пахнущем яблоками. Именно так считал Кёнсу.       До сегодняшнего дня.       Отец широко распахивает хлипкую дверь, впуская холод в тесную комнатку. Мужчина размашистым шагом направляется к сыну, перебирая в руках небольшой пакет. И тогда омега впервые за долгое время, помимо запаха отца, хвои и земли слышит нечто другое. Нечто знакомое, нечто родное… Мускат. Дурманящий и пьянящий, наравне с кислородом необходимый сейчас Кёнсу. Парень думает, что он спятил, что ему всё это мерещится, а отец всего лишь был в лесу, отчего и пропах орехами.       - Вот, художник передал, чтоб его черти свели на том свете… – шипит мужчина, усаживаясь за стол и принимаясь за приготовленный сыном ужин.       Омега думает, что он спятил, что всё это ему мерещится, а отец просто шутит. Сердце пропускает удар и с уханьем падает в пятки, дыхание сбивается к чертям, а мозг упрямо не хочет верить в то, что всё это – правда, всё это происходит с ним, что всё это не сказка или серия дорамы. Парень дрожащими пальцами перебирает орехи в принесённом пакете и трепетно прижимает к груди пропахший мускатом билет в город.       Он, наверное, натворит уйму глупостей, нарушит кучу запретов и множество раз вкусит запретный плод с горячим художником, уехав в город, бросив отца и связавшись с чужаком. Но омеге всё равно. Он ведь не Адам и даже не Ева. А ассорти из запретных плодов – такая прелесть…