Absolute

Ситхи всё возводят в абсолют. Картман абсолютен. Он не знает промежуточных результатов, компромиссных решений и пасмурной погоды. Либо а, либо б, и чтобы те непременно были по двум противоположным концам отрезка. Об его слова всегда можно порезаться, а мысли, вероятно, кромсают прямолинейностью его черепную коробку изнутри. Если он предпочитает куриные крылышки, то может употреблять их до тошноты. Если я отдёрну свою руку, когда он покрывает мою ладонь нежными взволнованными поцелуями, он сломает её. Или так, или никак, в этом весь Картман. Ещё он — в разбитых зеленых стёклах, в привкусе крови во рту, в томящем желании выйти в окно или (равносильно) задрать перед ним майку, в чёрных гвоздиках чётного количества и арахисовом масле на пальцах. Он любит сажать меня на колени и гладить по спине, по бокам, сжимать мои рёбра и смотреть в глаза — прицельно, влажно, тяжело; так, что я теряю голову всякий раз и не понимаю, как ему удаётся это. Манипуляции с раннего детства — вот, чем он занимается по сей день. Заставлять других делать то, что хочется тебе и не хочется им самим, при этом не воздействую физически, не опускаясь до примитивного давления. Возможно, я многого не знаю, но он рассказывает всё, что я прошу, что я хочу и требую. Ему нравится, когда я требую; когда отказываюсь становиться на колени; когда делаю больно, потому что это показывает мою заинтересованность как максимум, на который он может претендовать. Он думает, что это максимум, хотя, на самом деле мы зависимы от абсолюта примерно одинаково, — я умею скрывать что-то, когда мне это нужно. Навык, ему неподвластный. Он отдаётся мне с головой, вскрывает свою кожу сам, чтобы я мог проникнуть в него глубже, он демонстрирует эту одержимость так, что порой это слишком жутко даже для меня. Когда слизывает с меня пот и грязь и не позволяет принять душ; когда режет себя слишком глубоко, чтобы выкрасить меня в свой цвет, в свою сущность, сделать нас равными (по-прежнему верит в своё арийское превосходство); когда ласкает меня ртом так настойчиво и беспамятно, что забывает дышать; когда идёт босиком по снегу, отдав свои сухие ботинки мне; когда исступлённо спрашивает, принадлежит ли ему моё сердце — жалкий, дрожащий, готовый на что угодно. Мои разбитые губы не знают отказов — он тянется к ним как голодающий ребенок к хлебу, стоит мне только приоткрыть рот. Он сладкий как сгущёнка, обволакивающий и тёплый — и я всегда отвечаю на свою собственную провокацию, кусая его губы в ответ. Он завороженно и напряжённо наблюдает, как я хожу по дому в одной лишь водолазке, особенно если окна приоткрыты, и я быстро покрываюсь мурашками. Он ждёт, пока я не выдержу, пока не сяду на стол, сжимая свои колени. Тогда он только подходит — медленно, как дикий зверь на охоте, непременно говоря со мной о чем угодно, кроме этого действа, — проводит руками по моему телу, обтянутому донельзя тонкой тканью, касается невзначай большим пальцем выпирающего соска, легко целует в прикрытую горловиной шею, требует, чтобы я начал декламировать какой-нибудь стих. Если собьюсь, выдохну громко, сорву дыхание или вдруг издам стон — ударит, сожмёт до синяков ногу, сделает так больно, как он умеет. Всегда читаю размеренно, спокойно, стараюсь абстрагироваться от его движений, от жгучего желания обхватить крупное тело ногами и вжаться в него, шептать сдавленно «согрей меня, Эрик». Стараюсь не обращать никакого внимания на мягкие нежные губы, играющие с моими ушами поочередно, на жёсткие крепкие руки на моих рёбрах, на то, как выверенно и аккуратно он проникает в мой пупок и давит ногтем, вызывая горячий спазм внизу живота. Он всегда обманчиво-спокойный, всегда жаждущий меня и всегда безумный. Я хочу его рук слишком часто, и я куда абсолютней него порой, потому что заставляю играть по моим правилам, подчиняться моим желаниям, хоть он это едва ли замечает. Быть хозяином положения, быть самым приторным обожаемым лакомством, быть недосягаемой мечтой и пустоголовым распалённым юнцом — то, что заставляет меня искренне улыбаться жизни и просыпаться на часок-другой пораньше, чтобы послушать глухое хриплое дыхание над своим ухом и потереться мокрой от пота спиной об его огромный мягкий живот и грудь. Ситхи возводят всё в абсолют, и я знаю, что Картман выбрал своим абсолютом того, кого ненавидит больше всего на свете. И он счастлив.