Глава десятая. Высочайший гость
26 декабря 2020 г., 21:59
Император Вильгельм был серьёзен и хмур, шевелил усами, точно большой жук, и почти не улыбался ни Павлу, ни Аликс. Он только пил чай большими глотками, едва ли не отфыркивался и ни разу не спросил ничего, не сказал, только односложно отвечал на вопросы Павла о здоровье и делах, верно, звучавших жалко в такой ситуации, но что он мог поделать, если таковы были правила вежливой беседы?
Когда Аликс украдкой перекрестила Павла и ушла к детям, поняв, видно, что она тут лишняя, стало совсем тяжело. Павел, пусть и уже давно заучивший, что требовалось, наизусть, без Аликс страшно боялся, что ошибётся, что скажет что-то не так, и что никто, совсем никто не сможет его выручить. Вильгельм смотрел на него… нет, не недобро, но и без положительности во взгляде. Никак? Павел пригляделся, поймал взгляд его бесстрастных голубых глаз, будто льдом подёрнутых. Такие бывали у Саши, у ещё маленького Коленьки, да и у него самого тоже. Пригляделся ещё и увидел печаль. Такие он видел у собственного отца давным-давно. И Павлу стало почему-то страшно: именно в таких глазах и прятались самые страшные тайны и намерения.
— Зачем звал-то? — спросил вдруг Вильгельм по-немецки без всяких экивоков, просто, отбросив этикет. — Сам знаешь, странно это.
— А… — Павел опешил. С ним редко кто говорил по-простому, во всяком случае, тогда. Близких у него почти не было, а прочие его боялись, лебезили, едва ли не на коленях ползали: думали, безумец может со зла и на дыбу, и в Сибирь. Павел знал за собой: он бывал резок, рубил с плеча, но раскаивался так же быстро, как и приказывал наказать наглеца. Он старался в себе это искоренить, учился трижды думать прежде, чем что-то всё-таки делать, но это было тяжело. Здесь же люди тоже почти не обращались к нему с той же лёгкостью, с какой это любил делать он. Только теперь не боялись, а восхищались, и Павел не знал, что из этого хуже: слепой страх или слепое поклонение.
— Родственники, — коротко отозвался Вильгельм. — Что ж мне, гримасничать? Церемониал — это важно, но сейчас-то к чему?
— Да, ты прав, — медленно согласился Павел. Странные творились дела! Как он мог припомнить, в Германии церемониал и порядок особенно ценили, и Мария тоже была к этому строга. Здесь же всё оказалось иначе, верно, Вильгельм и правда как-то по-своему близко воспринимал их родство. Воспринимал и ценил.
— Так зачем звал? — повторил Вильгельм свой вопрос. — Я вообще думал, ты спятил, — он рассмеялся, но по-доброму, без мысли обидеть.
— Глупое это дело, недоброе — воевать, — начал Павел. — Нет, интересы государства, интересы своей страны, своей родины надо блюсти, и любой солдат за это умрёт от новобранца до меня самого. Но воевать за чужое, из-за жадности и желания власти — неправильно.
— Так-то оно так, — отозвался Вильгельм, подумав. — Так ведь ты и не за это шёл. Недоговариваешь, — добавил он. — И так думал, соглашаться ли, нет ли, да и сам от войны устал. Так что правду говори, раз уж приехал.
— Война несёт разруху, смерть. Я не хочу, чтобы мои люди умирали, — только и сказал Павел. Жизнь солдат он всегда ценил, и теперь, когда оружие сделалось куда страшнее, а битвы — губительнее, он особенно хотел это закончить. То, что сам и не начинал.
— Да, война требует немалых вложений, — помолчав, кивнул Вильгельм. — Толку от этого никому нет: то выиграешь, то проиграешь, а всё деньги. Плюс на минус, знаешь, минус даёт, как-никак. Да, верное дело… — Снова стал пить чай мелкими глотками. — Да, да. Прав, толку нет, а ущерба — изрядно.
Говорил он тяжело, будто бы через силу, и Павлу подумалось, что он что-то походя решает, или и вовсе — никак не может решиться и поэтому медлит, путается, теряется в словах.
— Думаешь, я из ума выжил? — посмеиваясь в усы, спросил Вильгельм, заметив его смятение. — Нет, Пауль, я ещё вполне в себе и многое вижу и понимаю. Я не знаю, почему ты в самом деле хочешь закончить то, что начал, я не знаю, зачем я сюда приехал посреди войны, как последний дурак, но скажу тебе одно. Я тебе поверил, поверил, что ты меня не обманываешь и правда хочешь мира, а не убить меня или взять в заложники, поверил, что это не сиюминутное желание, потому что я тебя давным-давно знаю, и ты хороший человек, Пауль. Достаточно хороший, чтобы быть честным и порядочным. Поэтому я здесь. Не знаю, что у вас здесь происходит, но я ещё никогда не видел столько охраны. Я слышал, — он немного помолчал, — что не всё у вас ладно, но это не моё дело, хотя, верно, несчастья наших государств схожи. Я согласен прекратить войну, потому что она мне противна, потому что она бессмысленна и не приносит ничего, кроме горя. Но убедишь ли ты прочих?
Павел молчал, поражённый его речью. Вильгельм был ему никем, несмотря на то, что Павел выучил о нём всё, что мог, благо, память позволяла. А вот он, точнее, тот, кто был в этом теле раньше, был Вильгельму по-своему дорог, Вильгельм ему доверял. Почему-то Павел подумал, что неправильно так обманывать его и всех прочих, но что он мог поделать, если попал в это тело не по своей воле? Только жить и действовать так, чтобы никто не заметил подмены. И чтобы государство, которое он получил как тогда, так и теперь, процветало.
— Я не знаю, — сказал он, немного подумав. — Я думал, и ты сам не согласишься, ведь это глупо. Глупо звучит, глупо выглядит в письме, глупо само по себе. Это неожиданно, это… Это что угодно, но никак не ожидаемое поведение монарха во время войны.
— Это поведение человека. Порой человеком быть куда важнее, чем императором, — возразил Вильгельм серьёзно. — Это достойно.
— Ты прав, — согласился Павел. — Но что делать, я и в самом деле не знаю. Разве мне может повезти ещё раз?
— Ну, всегда ведь можно собраться где-нибудь на нейтральной территории и обсудить это всем вместе. Сказать, что так и так, кризис, господа и дамы, государства Европы, как в старые добрые времена почти сто лет назад, собираются обсудить войну и мир. И вынести решение! — предложил Вильгельм с улыбкой. — Разве же бывает иначе? Всякая война приходит к своему логическому завершению — к миру. Ты всегда выражал подобные настроения, предлагал разоружаться, схожую политику предлагает и твой министр, Столыпин. Что же тут странного?
— Верно… Но не только Европы, справедливости ради. — Павел слышал о Венском конгрессе, был горд сыном и Россией, и теперь в похожем положении показался он сам, пусть и в куда более проигрышном. Но Наполеон, как думал порой Павел, всё-таки оказался определённо хуже, чем те, с кем он собирался встретиться.
— Ну, суть-то одна. Ты подумай, это хороший способ прекратить войну естественным образом, как и принято, — кивнул Вильгельм, прищурился. — Какой-то ты… Другой. Изменился что ли? — пробормотал он. — Ну, почти полтора, нет, два года не виделись… Всякое бывает. Говорят, ты упал… Как здоровье-то?
Павел внутренне похолодел, но виду не подал, пустившись в долгий рассказ о лошади, болезни и прочем, отвлекая внимание Вильгельма от его подозрений. Никто не должен узнать о подмене, ведь это уже не просто государственный, а международный скандал. Этого допустить было нельзя, ведь тогда всему конец.
— Вместе подумаем, как бы это устроить, и выступим с предложением! Две воюющих стороны, всё так, — тем временем предложил Вильгельм, допивший чай и теперь искавший сигару. — Пойдём покурим, подумаем!
— Мне врач не велел пока, говорит, дурно будет, я сильно головой приложился, — легко произнёс заготовленную фразу Павел, пока не привыкший до конца к сигарам. Он предпочитал табак несколько в ином виде, да и табак был другой, не такой, как нынче.
— Монахом станешь с этими врачами! — рассмеялся Вильгельм. — Ну, всё равно пойдём, хоть пройдёмся. Это-то тебе можно? Говорят, для здоровья хорошо… Как Алексей, к слову? — Они заговорили о детях, и больше уже не вспоминали ни о каких странностях, а выйдя в сад, и вовсе стали беседовать о войне, мире, конференции и грядущих планах.
Аликс, наблюдавшая за ними в окно, перекрестилась и зашептала благодарственную молитву. «Спасибо тебе, святой Павел, — пробормотала она, поклонившись иконе императора Павла на стене. — Не знаю, ты это или нет, но вы так похожи…».
Теперь Аликс верила, что все её злые сны — ложь.
