В западне
13 апреля 2018 г., 19:47
В любом деле решение — лишь начало. Когда человек на что-нибудь решается, сделав выбор, он словно ныряет в стремительный поток, который унесет его туда, где он и не думал оказаться…
В её беспокойный сон врываются голоса, доносящиеся неизвестно откуда. Ханна болезненно кривится от ломоты во всём теле и распахивает глаза, видя перед собой деревянный потолок. Запах чистой постели щекочет крылья носа, и девушка зарывается лицом в белоснежную подушку. Но воспоминания о клетке и пребывании у Джейкоба бьют по лицу отрезвляющей оплеухой, едва не отправляя в нокаут, и помощница, будто к ней в кровать заползла гремучая змея, слишком резко вскакивает на ноги, а в голове, словно в отместку, мгновенно взрывается фейерверк из звёзд. Она валится на колени, едва успевая схватиться руками за подоконник распахнутого настежь окна. — Я умерла? — Она тянется, выглядывая в окно, насколько это позволяют руки, вцепившиеся за подоконник. Девушка видит лишь край опутанного сумерками двора, который освещён мягким светом уличных фонарей, и вооружённых сектантов, расхаживающих по прилегающим к дому дорожкам. — О нет. Господи, сделай так, что мне всё это снится. Ханна плетётся к двери, замирает в нерешительности, накрывая ладонью медную ручку, и не успевает выкрутить её вниз, как дверь распахивается, представляя её взору Джона, вездесущего, Сида. Первый её порыв: броситься наутёк, забиться под кровать или выпрыгнуть в окно. Плевать, что в процессе она может запросто переломать себе несколько костей и шею включительно. Джон, сам изумлённый её пробуждением, смотрит на помощницу, а Ханна глядит на него с широко распахнутыми глазами, в которых явственно бушует накатывающее, наконец, осознание того, что происходит вокруг неё. На лице девушки застывает воистину всепоглощающее изумление, от которого Джону хочется засмеяться в голос. Осознание нелепости и абсурдности ситуации начинает зашкаливать в обоих, но от Уокер болезненно, до зубного скрежета, разит стремлением отшатнуться от него, как от чумной заразы. — Ты… — шепчет она и пятится, пятится назад, пока не спотыкается о край кровати, едва не свалившись на неё. — Где мы? И что всё это значит? — Ты на моей земле. Аванпост, ранчо, — зови, как душе угодно. — Джон коротко улыбается, а в его глазах пляшут черти. — Или клетка с бункером тебе более, — цокает языком, — по душе? Она молчит, но всё же отрицательно качает головой, уставившись на него пристальным, озадаченным взглядом. Вестник медленно переступает через порог комнаты и делает несколько шагов в сторону помощницы, напоминая Ханне крадущуюся пуму, окидывает её беглым, изучающим взглядом, очерчивая контуры тела, едва различимые сквозь льняную сорочку, а Ханне кажется, что её всю вывернули наизнанку и вытряхнули, словно вату из пыльной игрушки. Младший Сид видит, как она соединяет руки в тугую цепь под часто вздымающейся грудью и вокруг рёбер, словно желая раздавить собственные внутренние органы, лишь бы скрыться от его пронизывающего взгляда. Он же не собирается… И эту тупую мысль Ханна гонит прочь, когда Джон кривит губы в ухмылке, одним лишь взглядом говоря: «Не выдумывай», а затем отходит дальше к окну, спиной прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди. Ханна не может двинуться с места, а спину ей сверлит пронзительный взгляд голубых глаз. Злость от его присутствия и поведения, прогоняя прочь слабость, начинает закипать в ней не хуже воды в котле. Девушка тихонько выдыхает, а затем оборачивается, встречаясь глазами с глазами вестника. — Ты не против, если я оденусь во что-то более подобающее для разговоров не по душам? — Джон давит в себе ухмылку, явственно различая в голосе помощницы нотки недовольства всем происходящим, но не отводит взгляда, намеренно выискивая её точку кипения. — Ты что-то помнишь? —пропускает мимо ушей её слова, и Ханна кривит губы. — Ты помнишь, как оказалась здесь? — Я ничего не помню, — коротко бросает она, накидывая на плечи тонкий плед и кутаясь в него, словно в спасительный кокон. — Лишь твоего больного на всю голову брата. А произошедшее после — напрочь отсечено. — Выбирай слова аккуратно, когда говоришь о вестнике Отца нашего. — Джон смотрит на неё в упор, а его взгляд сверкает искрами холода. — Что, — взгляд помощницы мгновенно отвечает ему тем же, — вновь упрячешь меня в свою пыточную к Хадсон? Валяй. После клетки Джейкоба всё едино. — Джейкоб испытывал возможности твоей силы воли, но боль, — Креститель хмыкает, — это та грань, которую ты не захочешь перешагнуть. — Тебе никто не говорил, что ты тот ещё говнюк? — Пальцы помощницы остервенело комкают края пледа. — Кичишься своей властью над людьми, пытаешь их, сдираешь с них кожу, а потом удивляешься, когда они посылают тебя к дьяволу в котёл. — Но я почему-то всё ещё не сделал этого с тобой, — улыбается он краешком губ, и в его улыбке Ханне мнится лишь насмешка и кинжал, предательски спрятанный за широкую спину в ожидании подходящего удара. — Но ещё не утро, да? — Да, — повторяет Джон за ней своё любимое слово. — Да, всё ещё может перемениться. Вестник отходит от окна, медленно приближаясь к помощнице, и сирена опасности начинает завывать в её глазах почти мгновенно, стоит только ему остановиться рядом, сократив расстояние до размеров вытянутой ладони. Ханна давится воздухом, словно в неё вкачали порцию углекислого газа. Единственный разумный порыв для нормального человека: отшатнуться от Джона Сида, но помощница, будто вспомнив слова Джейкоба, вгрызается зубами в глотку собственной паники. Разве вся эта пресловутая нормальность после увиденного в горах Уайттейл — теперь её конёк? С волком поведёшься — волчьего наберёшься? Она безбожно коверкает придуманный кем-то афоризм, выдерживая испытующий взгляд пронзительно-голубых глаз Крестителя. — Ты останешься здесь, — голос мужчины сквозит холодом минусовой температуры воздуха, которая давно перевалила черту аномальной. — И если я узнаю, — он ухмыляется, — а я обязательно узнаю, что ты сделала хотя бы один неверный шаг за территорию этого дома. Что ж… Остаток дней ты проведёшь в стенах бункера без шанса увидеть солнечный свет. — Зачем тебе всё это? — В её глазах одна эмоция сменяет другую. Слишком быстро и хаотично, чтобы Джон успевал их классифицировать. — Ты думаешь, что я перестану искать способ выбраться отсюда? — И что ты найдёшь там, м? — Ханна упрямо смотрит на него, не отводя взгляд в сторону. Словно это столкновение глазами — немой вызов его попыткам раздавить её эмоционально, подавив все попытки к сопротивлению. — Ты им чем-то обязана? Они твои лучшие друзья? Разве не они снова и снова взваливают на плечи твои свои же собственные проблемы? Хотят превратить тебя в лидера сопротивления? — Невольный смешок срывается с губ его. — По мне, так бред собачий. Ты сама готова к этому? Готова распоряжаться чужими жизнями, как своей собственной? Разве мир за стенами этой долины достоин, чтобы его спасали? Разве система этой страны и власть имущие достойны Врат Эдема? — И чего ты ждёшь от меня?! — её голос мгновенно срывается на крик, а Джону хочется заткнуть ей рот ладонью, перекрывая доступ к кислороду. Разве разгорающийся огонь не должен сойти на нет без подачи воздуха? — Тупого смирения, запирая в стенах своего грёбаного ранчо? Понимания, в то время как выпускаешь невинным людям кишки?! Да что не так с твоей чёртовой головой, Джон Сид?! — Нам не о чем будет говорить до тех пор, пока ты не попытаешься хотя бы понять нас, отбросив в сторону своё желание плыть против течения реки, которая снесёт тебя своими водами, стоит ей только захотеть. — Джон улыбается мягко, а свет от прикроватной лампы сглаживает черты его лица, придавая ему поистине ангельское спокойствие. Только вот перед Ханной стоит вовсе не посланник небес. — Ты словно наивное и не очень умное дитя, которое не хочет слушать предостережения взрослых: ведь они учат его не той правде жизни, что интересна ему. — Прибереги свои религиозные нравоучения для ушей своих последователей, — фыркает Ханна, уставившись взглядом куда-то за плечо Вестника. — Я ещё не готова к очередной промывке мозгов. — У тебя будет достаточно времени, чтобы привести в порядок свои мысли. — Он делает шаг назад, смыкая пальцы рук вместе. — А у меня временами довольно-таки железное терпение. С этими словами он шагает к выходу из комнаты, но замирает почти вплотную к Ханне, слегка наклоняясь к её уху и накрывая девичье плечо ладонью. Разряды напряжения между ними бьют по Ханне грозовыми молниями кары небесной, когда горячее дыхание Вестника обжигает кожу не хуже жидкого азота, продирающий холод которого расползается по внутренностям дыханием самой смерти. — Если ты сбежишь, — голос Джона вибрирует угрожающими нотами ледяного шёпота. — Я сдеру кожу с Хадсон прямо у тебя на глазах. А потом сделаю то же самое с маршалом и тем тощим, который теперь стал ручной собачкой Джейкоба. — Мужчина намеренно не упоминает про то, что Хадсон буквально утром была отправлена Джейкобу. Креститель видит, как грудь Ханны заходится в беззвучной ярости бессилия. Он готов поклясться, что слышит, как её сердце гулко стучит по рёбрам барабанным боем. — Ты утверждала, что они никто для тебя. Но поверь, если привяжу тебя к стулу и начну медленно сдирать с них кожу перед взором твоим, хм… — Джон выдерживает паузу, а Ханне кажется, что ей в спину всё же воткнули кинжал, тщательно скрываемый от её взгляда до сего момента. — Ты сама возжелаешь быстрой смерти для каждого из них. Ханна упрямо смотрит в одну точку, а дурнота и слабость вновь накатывают на неё волнами, будто земля внезапно ушла из-под ног, выбив её из равновесия хуком слева и справа одновременно. — Пошёл к чёрту… — Она и сама не узнаёт свой голос, повисающий в воздухе противным скрежетом ржавого металла, и сглатывает слюну, которая рвёт горло тупым ножом, причиняя физическую боль. — Доброй ночи, — лукаво улыбается Джон, видя, как помощница бессильно валится на кровать. Креститель знает, что состояние её беспомощности продлится недолго так же, как знает, что после за ней нужно будет пристально наблюдать, пресекая любые возможные попытки к бегству, а затем, когда в спину ему несётся приглушённое подушкой ругательство, хмыкает и исчезает за дверью, за которой вскоре стихают его неторопливо-размеренные шаги.
