Грехи твои сотру я через боль

Недостаток любви всегда компенсируется избытком ненависти.

      Ему одиннадцать, а синяки на теле уже стали частью его жизни. Они словно криво нарисованные пьяным гримёром кляксы, цвет которых граничит от багрово-красного до фиолетово-синего, а затем переходит в жёлто-зелёный. Он может по пальцам одной руки пересчитать дни, когда грех не тяготел над ним, а родители оставляли его в покое, веря, что Бог теперь уж точно очистил душу мальчика от скверны. Но он не очистил.       Джону тринадцать. Он понимает, что всё ещё не чист, когда они молча входят в его комнату, а отец сдирает с него одеяло, стаскивая с кровати. В руке у матери библия и плеть, а глаза её полны праведного гнева. Джон отчаянно перебирает в голове все события минувшего дня, вспоминая, что он сделал не так. Да, он подрался с кем-то, но ведь никто этого не видел. И подросток съёживается, когда понимает, что Он всё видел. И это его наказание.       Отец целенаправленно тащит его вниз по лестнице, и каждая ступень оседает на юном теле новым синяком и ссадиной. В кухне горит приглушённый свет, а шторы запечатали окна наглухо, не позволяя любопытному взгляду увидеть то, что видеть не следует. Джон слышит, как мать начинает читать молитвы, но взглянуть на неё не смеет. Он лишь стоит на коленях и смотрит на кафельный пол, понимая, что родители не зря притащили его сюда. Ведь с плитки кровь смыть легче. Страх парализует, и удар становится подтверждением его собственной догадки. Кровь легче смыть, чем оттереть. Джон валится на четвереньки, когда боль разливается по челюсти, а кровь, мгновенно заполонившая рот из-за разбитой губы, капает на пол багровыми кляксами. Он жмурится, когда вкус ржавого металла оседает на языке и стекает в горло, в котором уже собирается ком горячих слёз.       — Ты согрешил, Джон. — Голос матери полон душевной боли. — Мы хотим помочь тебе. Изгнать дьявола внутри тебя. Очистить душу болью телесной.       Но Джон её вовсе не слышит. Он валится лицом вниз, когда новый удар отбрасывает его в сторону. Спину обжигает огнём - плеть с хлёстким звуком впивается в кожу, распарывает хлипкую ткань майки, оставляя на коже мгновенно опухшую багровую линию.       А затем боль — это всё, что он может ощутить, когда слёзы расплавленным металлом жгут щёки. Джон не знает, кричит ли он. Кажется, внутри него чей-то жалобный вой сменяется на тихий скулёж, а затем и вовсе захлёбывается немым плачем. Боль врастает в тело, проникает в него через кожу и поры, соляной кислотой оседает в мышцах и костях. И всё внутри шипит и плавится, превращается в сплошной сгусток вспоротых нервных окончаний. Дотронься — и всё тело содрогнётся в предсмертной агонии.       И когда тьма, рождённая болью, зубами вгрызается в его горло, Джон не захлёбывается собственной кровью. Его заботливо и неумолимо тянут во мрак, обещая избавить от боли. И прыжок в бескрайнее ничто кажется единственно-верным решением, когда с губ срывается тихий смех и первое очищающее «да».       И это «да» становится частью его жизни, как и стремление унять боль другой болью. Порезы на коже превращаются в зарубцевавшиеся шрамы, но самоистязание не приносит покоя. Словно та боль, так и не покинувшая его искалеченную душу, ядом сочится по венам, отравляя не только тело, но и разум.       Джону шестнадцать. Он прячет под длинными рукавами толстовки аккуратные линии порезов, а кровь всё ещё впитывается в бинты. Он прячется под тенью деревьев, откинувшись спиной на скамью и бездумно уставившись в бирюзовое небо, едва различимое сквозь ветви, сплетённые между собой не хуже человеческих кровеносных сосудов.       Голоса людей — белый шум, который раздражением оседает под черепом, заставляя закрыть глаза и абстрагироваться от всего. Он размеренно вдыхает и выдыхает, едва не проваливаясь в дремоту, когда мысли всё же одолевают его, переговариваясь сотней голосов сразу. Из подземного перехода вываливается толпа людей. Но Джону нет до них дела. А затем кто-то аккуратно и едва ощутимо тянет его за рукав толстовки.       Джон распахивает глаза, несколько мгновений смотря в расползающуюся бирюзу летнего неба. А затем возвращает телу вертикально-сидячее положение, фокусируя взгляд на том, кто потревожил его мысленное саморазрушение.       Малявка, едва ли шести-семи лет от роду, смотрит на него изучающе, в то время как большая часть её лица скрыта под медицинской маской, а голову покрывает льняная шапочка, под которой явно нет волос. Только в небесно-голубых глазах её искрится немой вопрос и жалость, словно перед ней побитый и выброшенный на улицу щенок.       Джон впадает в ступор, не зная, как реагировать на свалившееся из ниоткуда существо в сине-голубом платьице, слишком пристально смотрящее ему прямо в глаза. А вопрос, всё это время плескавшийся в глазах малявки, кажется, бьёт по нему сильнее, чем праведные удары отцовской плети.       — Тебе плохо? — вкрадчиво и едва слышно интересуется она в маску, вцепившись пальчиками в шершавую поверхность деревянной скамьи. — Тебя кто-то обидел?       Вопросы эти кажутся Джону слишком по-детски неправильными. Ведь малявка явно не знакома с понятием «нельзя подходить к незнакомым людям». Он оборачивается и окидывает взглядом пространство небольшого парка, замечая несколько парочек, расположившихся на краткосрочный отдых.       — Ты откуда здесь? — Джон слегка подаётся вперёд, а девочка неуклюже переминается с ноги на ногу, всё ещё уставившись прямо ему в глаза. — Потерялась? — она молча и отрицательно качает головой, а затем указывает рукой направление. Джон слегка приподнимается, натыкаясь взглядом на молодую пару, разместившуюся под раскидистым дубом. Он видит, как пара о чем-то оживлённо спорит, а затем мужчина обнимает, как кажется Джону, расплакавшуюся женщину. Губы его шевелятся, но слов разобрать невозможно. — Ругаются? — хмыкает парень, но малявка отрицательно качает головой.       — Маме с папой грустно. Совсем как тебе сейчас.       — Мне не грустно, — кривится Джон и кивает в сторону её родителей. — А с чего бы им грустить?       — Из-за меня. Потому что я заболела. — Глаза малявки мгновенно заполняются печалью, словно она провинилась перед всем миром. А в груди Джона отчего-то начинает саднить и ныть, когда мысли складываются в логическую цепочку, понимая, чем именно болеет существо перед ним.       — Взрослым может быть плохо не только из-за тебя, — Джон вновь смотрит туда, где остались её родители. — Иногда это происходит спонтанно и просто так, — он видит, как мужчина и женщина начинают в панике метаться по парку. — Топай, они уже ищут тебя. Ещё подумают чего и точно будут грустить. Или полицию вызовут.       И девчушка, испуганно встрепенувшись от сказанных им слов, срывается с места. Джон провожает взглядом её по-детски угловатую и худенькую фигурку до тех пор, пока она не оказывается в пределах видимости своих родителей. Он видит, как малявка оглядывается и едва заметно машет рукой, когда он рывком поднимается со скамьи, намереваясь уйти прочь. В глубине души Джону и самому хочется махнуть ей рукой. Но затем он лишь хмыкает и торопливо спускается во мрак подземного перехода.       Джону сейчас тридцать два, а временами ему чудится, что он всё ещё заперт в шкуре себя тринадцатилетнего. Он давит в себе воспоминания, но они снова и снова срываются с цепи, а затем грызут друг друга, устраивая в голове его настоящий хаос.       Он словно сторонний наблюдатель, бессильный изменить происходящее, бессильный помочь самому себе, распластавшемуся на полу кухни в позе эмбриона. Слишком жалкий, чтобы дать отпор. Слишком слабый и никому не нужный, чтобы сбежать прочь. А затем образ себя избитого гонится прочь воспоминанием, где маленькая девочка смотрит на него глазами полными сочувствия и улыбается по-детски искренне и тепло. Но та малявка не улыбалась. Она, скорее всего, уже давно мертва.       И Джон распахивает глаза, когда машина подскакивает на кочках, а в открытое окно врываются потоки удушливого воздуха. Полуденное солнце намертво приклеилось к зениту, отражаясь в стёклах его очков. Мужчина высовывает руку из окна, а ветер пробегает меж пальцев, обтекая ладонь словно вода камень. Ветер не даст себя поймать, как ни старайся.       — Я ведь думал, что всё это время она была в долине, — смешок срывается с губ, когда Гейб бросает на него вопросительный взгляд, сильнее сжимая руками руль внедорожника. — А она была где угодно, но только не там.       — Почему она вернулась в горы? — Гейб непонимающе вскидывает ладонь. — Что ей там нужно? Ищет, где спрятаться?       — Не думаю... — Джон качает головой, усмехаясь. — Она что-то задумала, иначе не полезла бы на территорию Джейкоба.       — И что же она может задумать?       — Наверняка хочет выйти на связь с ополченцами. — Джон окидывает взглядом далёкие вершины гор Уайттейл. — Другого объяснения нет.       — Она не сможет. Мало кому удавалось.       — Она помощница шерифа, — Вестник смотрит на солнце в упор. Но линзы очков защищают надёжно. — Люди к ней тянутся. Один Рай чего стоит. Сделал её крёстной своей дочери. Что за абсурд! И понять ведь ещё надо, где она может прятаться.       — Думаю, что Джейкоб уже подробнее всё расскажет, — пожимает плечами Гейб, а Джон откидывает голову на сиденье, вновь окунаясь в навязчивые воспоминания.

***

      Асфальт нагрет так, что волны жара клубятся над дорогой. Мотор машины отчаянно чихает, чтобы через секунду заглохнуть совсем. Шины колёс ещё несколько метров шуршат по обочине, а затем и вовсе останавливаются, заставляя помощницу разочарованно опустить голову на собственные руки, вцепившиеся в руль автомобиля.       — Спасибо за службу, — бурчит она, обращаясь к развалюхе, именовавшейся пикапом. — Родина вас не забудет.       Она выходит из машины, громко хлопнув дверью. Хвойный лес по обеим сторонам обочины нависает над ней стеной, словно насмехаясь её «везению». Помощница устало опускается на землю, бросая взгляд туда, где дорога сворачивает влево, теряясь за полосой леса. Ханна стягивает к подбородку маску, скрывающую половину лица, а затем вдыхает и выдыхает удущающий воздух. Она уже второй день пытается выйти на связь с ополченцами, но каждый раз натыкается на стену, которую пробить не удаётся. Выживальщики, которых она встретила, не смогли рассказать ничего нового, а Джесс куда-то исчезла, и Ханна не знала, жива ли та вообще.       Мысли опутывают мозг паутиной, и Ханна вскакивает на ноги, когда из-за поворота дороги выезжает белый внедорожник. Девушка мгновенно натягивает на лицо маску, пряча глаза под козырьком бейсболки. Главное ведь не делать резких движений. Это, скорее всего, обычный житель, который спешит домой или по неотложным делам. Или сектант, что хуже всего. Ханна, пригнувшись, обходит свой пикап, прячась по правую его сторону. Расстояние между ними неумолимо сокращается, и помощница явственно видит красный крест, аккуратно выведенный на капоте машины.       — Проезжай мимо, проезжай мимо, — шепчет она очередную мантру, когда внедорожник, сбавив скорость возле пикапа… проезжает мимо. Ей в кои-то веки везёт?       Ханна медленно отходит дальше, меняя траекторию собственной видимости. На мгновение ей кажется, что в отъезжающем автомобиле сектантов мелькает синее пятно, но девушка отмахивается от бредовых мыслей. Она выжидает пару минут, а затем выглядывает вновь, отмечая, что дорога пустует. Помощница хватает свой рюкзак и, перекинув его через плечо, направляется к чернеющей полосе хвойного леса.