like a warrior

even at the end of the road i go on i've got a strong heart of a warrior *

Когда за пределами деревни начинают гудеть призывные трубы и подниматься золотистый песок под копытами армейских лошадей, каждый житель понимает, что это означает. Жены хватаются за мужей, матери за сыновей, а Чимин выскакивает на двор, едва успев прикрыться спешно натянутой на плечи рубашкой, слыша, как палка отца гулко отстукивает поступательный ритм по каменной тропе перед домом.  — Нет! — мальчишка бросается вперед, когда мужчина в сером халате до самой щиколотки складывает руки в смиренном жесте принять ту участь, которую ему уготовили послы королевской столицы, — отец, ты не можешь… ты погибнешь! Красивая, чуть полноватая женщина, хватает его за локоть, удерживая в стороне от надвигающейся линейки военных. Щуплый и усатый старик, что важно идет впереди, строго зачитывает приказ императора, в котором сказано, что каждая семья обязана предоставить одного солдата в действующую армию. И им должен стать Чимин. Не его больной, хромающий отец.  — Прекрати! — командует мужчина, стоящий впереди, — ты позоришь меня перед всей деревней!  — Лучше позор, чем смерть, — настаивает мальчишка и разворачивается к матери, смирившейся с происходящим слишком легко, — скажи ему, пожалуйста!  — Послушай его.  — Но… Звон блестящих доспехов закладывает уши, отвлекая от спора с матерью. Гнедая лошадь послушно топчется на месте, чтобы человек с крысиными глазами и острым, продолговатым носом раскрыл официальный документ и ткнул костлявым пальцем на фамилию следующего добровольца.  — Пак Сонван. Мальчишка делает шаг вперед, чтобы вызваться вместо негодного для службы отца, но мать слишком сильно пережимает запястье, едва не выкручивая его от желания удержать рядом с собой и избежать страшной ошибки. Мужчина отставляет палку в сторону и делает глубокий вдох грудью, чтобы пройти эти несчастные пару метров и не показать своей неспособности защитить страну от тысячи дикарей за далекими снежными горами. Чимин прокусывает щеку изнутри, наблюдая за тем, как дрожат отцовские колени, как тягостно стремится спина согнуться под возложенной на нее ответственностью. Как человек без промедления идет за бумажкой, на которой между строк подчеркнуто и обведено жирными невидимыми чернилами слово «смерть». Гонец со своей свитой продолжают, проложенный плачем навзрыд и горючей скорбью, путь, пока не оставляют двери открытыми в каждом доме. Чимин не ждет, когда отец схватится за палку, потому что не может без нее простоять больше минуты, и не видит, как мама рыдает ему в ворот халата, зная наперед, что, как только тот покинет их двор, то назад не вернется. Война забирает самых сильных. Чего ей стоит прихватить на ту сторону одного больного старика? — Это должен был быть я, — поздно вечером проговаривает Чимин, спрятавшись ото всех в глухом сарае, где лучшие собеседники — звонкие цикады. Мальчик подбирает пятки с рыхлой земли, когда по ней начинает капать россыпью грибной дождь, остро пахнущий свободой. Рисует подобранной веткой переплетения образов из своей головы, и тут же стирает их, забрасывая мелкими камнями. В их доме погасли огни несколько минут назад. Последняя свеча перестала гореть из родительской спальни. Чимин отказался от ужина, несомненно обидев этим отца, который уже завтра с утра будет в лагере для новобранцев дожидаться неминуемой гибели. Они думают, что спасают Чимина от войны, жертвуя стариком, который мог прожить еще много счастливых лет, но ведь даже не допускают мысли, что мальчишка не сможет не корить себя за их выбор. И жить не получится зная, что за тебя отдали куда более драгоценную. Чимин зло бросает палку в голые кусты, жадно оборванные соседскими детьми и понимает, что ничем не помогает сидя здесь и протирая заднее место, высказывая негодование дождевым червям. Если хочешь что-то изменить — поднимись и сделай что-нибудь для наступления этих изменений. Чимину ничего не стоит прокрасться в спальню родителей и найти у постели завернутый свертком документ с прямым пропуском на войну. Ему не составляет труда найти старую отцовскую форму и пробудить любимого коня, угощая его горстью сахара, чтобы не шумел слишком сильно. Ему хватает смелости не оглянуться назад, покидая родной двор и людей, которых любит до такой вот необдуманной и дикой жертвы. Мысль о том, что он спасает отца, держит в седле, но мысль о том, что он больше никогда его не увидит, съедает заживо.  — Лучше я, чем ты, — уверяет себя мальчишка, сжимая угольно-черную гриву Хана, обещая себе, что, несмотря ни на что, он сделает все от него зависящее, чтобы вернуться. Он не даст себя проглотить этой страшной и бессмысленной войне. И ни в коем случае не сдастся ей без боя.

***

— Они не воины! — крепкий юноша горячо ударяет обеими ладонями по столу, сотрясая пыльный воздух между кучей рукописей на поверхности, — вы набрали конюхов, пекарей и проклятых разбойников и даете мне месяц, чтобы я превратил их в армию солдат?! Отец, ты в своем уме? Мужчина с императорским гербом на доспехах слушает, не перебивая, яростную речь единственного сына до самого конца, по ее окончанию лишь безутешно вздыхая.  — Ты сомневаешься в решении своего императора? — худой старик, которого загнала в угол палатки ярость молодого капитана, ядовито прищуривается, уже наверняка раздумывая над тем, как это можно использовать против них во дворце. Чонгук стреляет в него недобрым взглядом, заставляя того поперхнуться воздухом и трусливо вжать в шею острый подбородок.  — Я хочу сражаться вместе с тобой, — юноша шагает навстречу к отцу, пытаясь воззвать к его целомудренности, — но не хочу отсиживаться в подполье и нянчить кучку детишек, ни разу не бравших в руки меч. Они же пушечное мясо. Им не выиграть войну.  — Возможно ты прав, — наконец отвечает генерал, игнорируя сопение советника по его правую сторону, — но теперь ты их капитан, Чонгук, а хороший капитан не станет отзываться так о своей команде. — Но…  — Тебя готовили к войне с тех самых пор, когда ты только начал ходить, — перебивает его мужчина, смягчаясь от тех давних воспоминаний, — они же не знают, что она значит. И им так страшно, как ты представить себе не можешь. Если ты выйдешь туда и скажешь им то же, что сказал мне, думаешь как они отреагируют?  — Даже тебе не под силу за столь короткий срок вылепить из этого куриного стада армию подготовленных бойцов, — качает головой юноша, понимая, что спорить было бесполезно с самого начала. Никто не станет прислушиваться, когда в армии настолько не хватает людей. Его отец вскидывает ладонь, опуская ее с тяжестью доспехов на одно плечо сына, признаваясь:  — Именно по этой причине император выбрал тебя, Чонгук, — юноша безутешительно выпускает из легких горячий воздух, облизывая пересохшие губы, — старику, вроде меня, нечему научить этих детей. Им нет дела до званий, до медалей или заслуг. Они пойдут за тем, кто в них поверит. А в тебе веры больше, чем на сегодняшний день во всей стране, ведь, так или иначе, ты сын своей матери. За шатром слышится беспорядочная возня подопечных генерала, и мужчина последний раз смыкает сбитые бесчисленными войнами пальцы поверх стянутых жгутами мускул молодого капитана, вселяя в него ту уверенность, которой ему еще не достает, чтобы довериться старику с опытом.  — Мы будем сдерживать северную границу столько, сколько сможем, — убирая руку, генерал надевает ослепительный шлем, так сильно подходящий его остальному наряду, — не теряй времени, сынок. У нас его осталось не так много. Чонгук не успевает оставить за собой последнее слово и, лишь слегка приоткрыв рот, наблюдает за тем, как самый сильный и храбрый человек, которого он когда-либо знал, отдергивает багровые шторы, впуская внутрь первые лучи победно восходящего солнца. Генерал забирается верхом на лошадь, ловко управляясь с ее бодрой поступью. Уверенно кивает сыну и оттягивает поводья назад, разворачивая животное в сторону гор, где ни на один день не перестает подниматься кучерявый дым сгоревших деревень. Чонгук провожает его тремя шагами, после чего отряд генерала набирает слишком большую скорость, отдаляясь от лагеря все сильнее. Солнце заставляет его прищуриться и прикрыть глаза тыльной стороной ладони. Наглый и трусливый советник императора, стоящий прямо за его спиной, противно скрипит чернилами по своему ежедневнику, оформляя доклад для своего начальства, а жидкий страх сочится из каждой трещины на этом крохотном островке отчаяния.  — Где все? — ожидаемо спрашивает скорее сам у себя, чем у бесполезной кучи костей в мантии труса, клацающего своими неровными зубами. Новобранцы должны уже давным-давно построиться и ждать его команды, но вместо этого, поляна заполнена только свистом весеннего пассата и шепотом крон салатовых сосен. Чонгук возвращается в палатку только для того, чтобы забрать деревянную палку, высотой с советника, без лишних усилий прикладывая ее с размаху в центр бронзового гонга. Грозная вибрация, вынудившая старика в халате согнуться пополам, в мгновение ока проносится эхом до самого озера за лесом, а копошение из разных концов лагеря доказывает, что в лагере все-таки присутствует жизнь. Смущенные, где-то не до конца одетые, торопящиеся и неуклюжие новички носятся по кругу, пытаясь сообразить, что делать и куда направить свою энергию, пока Чонгук, сложив руки крестом перед грудью, глядит на это постыдное зрелище, скрипя коренными зубами от того, что оказался прав с самого начала — этим олухам нет места на войне.  — Солдаты! — Чонгуку самому смешно, как это слово не подходит той куче отбросов, что досталась ему в этой нечестной лотерее, но, раз уж его отец верит в то, что из них еще может что-то выйти достойное, то почему не может поверить он? Молодые ребята недостаточно скоро и абсолютно беспорядочно выстраиваются в шеренгу, задевая в процессе друг друга плечами, выпуская ругательства и проклятия. Чонгук проходит вдоль этой картины с самого хвоста, сканируя взглядом каждую фигуру, подмечая, что все же ему повезло заполучить в отряд парочку крупных громил и тех, кто не боится глядеть на него в ответ. На некоторых уже свежие ссадины и следы того, что где-то что-то не поделили, так что приветственную речь новоявленный командир начинает с предупреждения:  — Я не потерплю в отряде тех, кто нарушает порядок, — говорит грозно, уверенно, не оставляя за своими словами сомнений в их правдивости, — мне плевать, что вы не поделили. Плевать, кто прав, кто виноват. Если я замечу драку внутри лагеря и вне тренировок, каждый ее участник будет иметь дело со мной. Это понятно? — встречая в ответ гробовую тишину, Чонгук прочищает горло, напрягая связки до частоты небезызвестного гонга, — я задал вопрос, солдаты! Паренек, оказавшийся случайно прямо перед Чонгуком, потеет так, словно это его вторые сутки без передышки под беспощадным августовским солнцем. Капитан довольно принимает общий утвердительный ответ, ступая от бедолаги подальше, дабы ненароком тот не заработал приступ в первый же день. — Каждое утро на рассвете я жду вас на этом же самом месте, — продолжает, останавливаясь примерно посередине шеренги, чтобы охватить взглядом весь отряд, — опаздываете даже на минуту — дополнительный час тренировок. Не выполняете моих инструкций — дополнительный час тренировок. Делаете то, чего я вам не велел — дополнительный час тренировок. Это понятно? В этот раз ответ поступает едва Чонгук успевать закончить фразу. Тот замечает удивленный его успехами взгляд советника и съедает улыбку, не дав себе возможность отпраздновать даже такую незначительную победу. Все-таки его отец был прав: даже самых безнадежных есть шанс исправить, если за ними стоит хороший лидер.  — На сегодня свободны, — юноша наконец опускает руки по швам, но не дает подчиненным расслабиться, успевая следить за каждым, — советую перед завтрашним утром хорошенько отдохнуть. Следующие четыре недели вас никто жалеть не будет. Первым из строя выходит один из самых крепких солдат. Он выше даже самого Чонгука, с отличительным от остальных разумным взглядом, направленным бесстрашно прямо на своего командира. Чонгук смотрит ему промеж лопаток, когда тот молча делает поклон и отворачивается, направляясь вглубь лагеря неспешной ходьбой, как если бы находился в каком-нибудь мирном походе, а не на войне. Еще двое выходят, переговариваясь между собой чуть громче, чем Чонгуку бы хотелось, ведь те без стеснения обсуждают своих теперь уже сокомандников, гадко смеясь над теми, кто не пришелся по вкусу. Чонгук не делает им замечание только потому, что это не его забота до тех пор, пока в ход не пойдут кулаки. Собирается уйти обратно в свою палатку и продумать детальный график тренировок на следующие двадцать восемь дней, когда краем глаза замечает, как та самая парочка сплетников зажимает в угол одного из самых мелких новичков, очевидно провоцируя, ведь у бедняги краснеют уши и появляется вздутая вена на верхушке лба. Мальчишке на вид лет шестнадцать. Больше едва ли можно дать даже, если прикрыть оба глаза. И внешне почти, как девчонка, с глянцево-черной копной волос и белой, фарфоровой кожей, которую жалко представить запятнанную кровью. Тот что-то отвечает своим обидчикам, насупливаясь и становясь острее с каждым произнесенным из пухлых розовых губ словом. Чонгук не знает, почему до сих пор смотрит на них, но отчего-то ему очень интересно досмотреть, чем же этот спектакль закончится. К сожалению, в спор вмешивается другой новобранец с дурацким квадратным оскалом и широкой грудной клеткой, возникшей между мышью и двумя изголодавшимися по свежему мясу хищниками. Ему с легкостью удается прогнать парочку друзей, пригрозив мощными кулаками, но куколка не собирается благодарить своего защитника. Чонгук почти удивлен, когда мальчишка отталкивает непрошеного спасителя, нажимая пальцами ему на грудь, и спешит сбежать вниз по склону к озерному берегу. Не желая больше отвлекаться на что-то, кроме служебных обязанностей, Чонгук оставляет озадаченного парнишку глазеть на пыль, поднятую после шагов не такой уже и безобидной мыши, радуясь уже только тому, что противный старикашка решил оставить его на какое-то время в глухом одиночестве, впившись клешнями в другую жертву.

***

Чимин знал, что будет непросто. Он знал, что для войны слишком слаб, слишком нежен и мал, но его стремление защитить близких и доказать им, что он способен на что-то большее, чем жизнь в тени за чьей-нибудь крепкой спиной, не могло сравниться ни с чем другим. Потому, когда его приперли к стене два безмозглых качка, выказывая свое выдуманное превосходство над ним, мальчишку так сильно задело то, что за него кто-то посмел вступиться. Он сказал, что его зовут Тэхен и он хотел всего лишь помочь, но знал ли он, что Чимин от его помощи почувствовал себя в разы хуже, чем, когда парочка злых языков обзывала его «девчонкой»? Конечно нет. У Тэхена длиннющие ноги от самых ушей и мышцы, способные разломить человеческую кость на раз-два. У Чимина ничего подобного нет. Он просто человек. И у него есть только гордость, которую так легко отняли, оправдав это никому не сдавшейся помощью. На берегу озера мальчишку, улыбаясь солнечными зайчиками в отражении росы, встречает полуденное световое шоу. Слизняки и кузнечики цепляют камыши, создавая шорох, от которого легко впасть в полудрему. Растопыренная кувшинка переворачивается ребром и следует по течению, которое где-то неподалеку совсем недавно разрушило плотину бобров. Чимин опускается на корточки у прибывающей зеленоватой воды на краешке земли, всматриваясь в размытое отражение, которое перестало нравится самому себе много лет назад. Он не хочет, но вспоминает отца, который, должно быть, корит себя за то, что позволил единственному сыну сбежать на войну, а еще доброе лицо матери, заплаканное и распухшее, как после многих часов беспрерывной истерики. Мальчик проводит ладонью по поверхности воды, разгоняя тину и песок, чтобы добраться до самого дна. Камни больно врезаются в нежную кожу, оставляя горошины некрасивых отметин, но это самая незначительная боль из тех, которые Чимин привык испытывать. — Если соберешься плакать, делай это только убедившись, что тебя никто не застукает, — говорят ему откуда-то из-за спины. Чимин резко разворачивается, едва не падая попой в лужу, упираясь взглядом в расслабленную фигуру незнакомого юноши. Тот сидит на траве, в тени размашистого клена, вытянув ноги во всю их впечатляющую длину, закинув обе руки за голову и облокотившись о здоровую кору ствола. Похоже, что он собирался тут немного подремать, но Чимин помешал его задумке своим появлением.  — Я не собирался… Мальчишка не успевает закончить, когда, широко открыв глаза, тот всматривается в него так внимательно, что в то же мгновение становится страшно не по себе. Как будто бы забрались под кожу и расковыряли свежие ссадины, желая вымазать руки по локоть в чужой беде.  — Тут у абсолютно каждого своя причина лить слезы, — продолжает парень как ни в чем не бывало, — но, если они увидят, как это делает кто-то другой, набросятся, как стая голодных волков только для того, чтобы почувствовать себя хоть самую малость увереннее. Ты выглядишь очень подходяще для роли жертвы. Чимин сжимает кулаки, собирая под ногтями мокрый песок. Но вдруг слышит без капли сочувствия:  — Не нравится слышать, что ты слабый? Докажи им, что они ошибаются, а не протирай коленки, разбалтывая и без того грязную воду. Тот снова закрывает глаза, поднимая и опуская медленно грудь. Мальчишка зачем-то выжидает паузу, чтобы громче обычного сказать:  — Меня зовут Пак Чимин. Он не понимает, зачем представляется кому-то, кому явно нет никакого дела до его имени и происхождения, но незнакомец вновь его удивляет, приоткрывая одно веко и размыкая чуть пересохшие губы:  — Ким Намджун. На этом самый странный диалог в мальчиковой жизни заканчивается, так толком и не начавшись. Чимин отряхивает колени и поднимается наверх по горке, не желая больше мутить воду и мешать чьим-то добрым снам. И дышать как-то вдруг становится чуть-чуть проще. Будто внутри освободили место простым человеческим вмешательством и честным советом.

***

Чонгук, сколько себя помнит, всегда вставал до рассвета, дабы подготовить тело ко дню, полному испытаний и тяжелых нагрузок. Он не знал, что такое свободное время, потому что оно ему попросту не доставалось. Но видимо большая часть его команды значительно отличается от него в этом вопросе, потому как им с большим трудом удается собраться в полном составе с утра на поляне, без конца прикрывая широко раскрытые рты и продирая распухшие веки. Этой ночью поднялся северный ветер и красная лента, повязанная вокруг собранных в пучок темных волос капитана картинно вздымалась по освежающему дуновению, придавая Чонгуку еще больше грации, чем тот уже имел. Он терпеливо выжидает совершенного молчания, безрадостно наблюдая за тем, как едва заметно шевелятся рты двух приятелей в конце строя, глупо уверенных в том, что они невидимки, раз спрятались в самом хвосте. Чонгук не делает им замечание. Он вообще ничего не говорит, а вместо этого бесшумно поднимает лук, что все это время держал в левой руке, натягивая тетиву тремя пальцами до тех пор, пока тяга подходит к самому подбородку, а локоть правой руки начинает «смотреть» чуть вверх. Чонгук, не моргая, расслабляет пальцы правой руки и производит выстрел, запуская заостренный наконечник прямо в голову одного из болтунов. Тот со свистом помещается в крохотное расстояние между их лицами, срезая прядь волос с хвоста того, кто покороче, чтобы безошибочно пронестись дальше и застрять в стволе дерева на другой стороне поляны. Никто не роняет ни звука, пока пострадавшие пытаются восстановить дыхание и не закричать от испуга на весь лагерь. Чонгук опускает оружие обратно к бедру, выдавая безжалостно:  — Оба получаете по дополнительному часу тренировок. Кто-то из строя усмехается достаточно громко для того, чтобы Чонгук расслышал, но поджимает губы и опускает лицо в ноги, молясь, чтобы это не вызвало ту же самую кару. Командир переводит нечитаемый взгляд на оставшийся испуганный курятник, не представляя, что будет, когда они сами возьмут в руки свой первый лук. Тем не менее командует:  — Стройтесь друг за другом напротив той мишени, куда попала стрела. И не забудьте свое оружие. Спустя два с половиной часа, Чонгук окончательно убеждается в том, что его миссия провалена с первой секунды ее создания, ибо лишь пяти счастливчикам из всего отряда удается попасть даже не в мишень, а всего-то в ее окружение, и только трети удается достать до периметра сосны. Юноша устало повторяет вызубренную наизусть схему стрельбы, когда свою удачу испытывает тот самый фарфоровый мальчик. Чонгук ни на что не надеется, когда тот криво дергает локтем и натягивает тетиву прямо на нижнюю губу, заставляя розовую мякоть побелеть от тяги. Молчаливый, высокий парень, которого Чонгук приметил еще в первый день, стоит прямо за мальчишкой и наклоняется вперед, шепча ему что-то на ушко. Командир отталкивается туловищем от опоры, собираясь отложить их переговоры, но не успевает, ведь, кажется, тот успел сказать все, что хотел. Мальчишка вдруг, как по указке, опускает локоть и вытягивает острые плечи назад, делая именно так, как все это время учил сам Чонгук. Стрела отскакивает от тетивы, пронизывая воздух, становясь для человеческого взгляда почти жидкой волной, упрямо направляющейся к цели. Наконечник застревает в коре, не достав до мишени расстояния одной детской ладошки и мальчишка как будто бы сам удивляется, не в силах спрятать улыбку. Он покидает строй, чтобы встать обратно в конец, успев бросить на следующего в очереди солдата полный искренней благодарности взгляд. Чонгук молча стоит на том же самом месте, стараясь не придавать этому такое большое значение, но по какой-то необъяснимой причине ему это удается с трудом. Вместе с морковным закатом на вершине горы, начинают потихоньку опускаться и сдаваться колени солдат. Те даже не пытаются скрыть усталость, как еще несколько часов назад, а кряхтят, как больные старики, красиво разглагольствуя о купании в озере и долгом, беспробудном сне. Чонгук отпускает их как только в траве загораются панцири светлячков, а луна невозможно заманчиво переливается перламутром на поверхности озера. Останавливая, за глухо празднующим отдых отрядом, двух провинившихся парней, он строго напоминает им о дополнительных часах, отправляя в конюшни мыть лошадей. Закатывает глаза, когда за лесом слышит вопли и крики, балующихся взрослых детей. Самому еще строчить долгую телеграмму отцу и подготавливать площадку для следующей тренировки, и это самый большой отдых, о котором он может мечтать. Все же лучше, чем быть ненавистной копией своего давнего учителя по правописанию, и без конца повторять одно и то же, чувствуя, как в теории загибается стремление биться рядом со своим генералом и делать что-то по-настоящему стоящее. Чонгук проходит мимо протоптанной поляны с кучей неподобранных стрел и замечает в кромешной тьме кусочек тени, стоящей все перед той же самой несчастной мишенью с луком в руке, дрожащей от перегрузки. Капитан останавливается в метрах пяти от фарфорового мальчишки, кожа которого в лунном свете сияет так же нереально, как и драгоценный жемчуг со дна океана, до которого страшно дотронуться и оставить на нем свои следы. Даже в столь скудном освещении легко догадаться, что он нещадно пытается повторить единственную удачу, случившуюся с ним сегодняшним днем. Вот только над ухом нет того, кто подскажет, как правильнее поставить локоть или сколько пальцев зажать в тетиве, зато есть Чонгук, который слишком устал, чтобы притворяться и дальше незаинтересованным. Мальчишка не слышит его, скорее всего занятый мыслями-жуками в своей маленькой голове, но, когда командир становится так близко, что дыханием поднимает золотые волоски на его затылке, тот дергается вперед, едва не роняя из рук оружие. — Капитан… Его голос звучит не испуганно, но переполнен заметными колебаниями, а Чонгук тем временем удивляется тому, каким крохотным и незначительным он кажется с такого вот близкого расстояния. Протяни руку, да сожми ее вокруг лебединой шеи — она хрустнет, как сахарный тростник. И что такому делать на войне? Не сражать же врагов своей неоспоримой красотой, правда же?  — Вернись в стойку, — отдает приказ прежде, чем понимает, что в данный момент можно просто попросить, а мальчишка внезапно слушается, лишь выдавая волнение частым дыханием, — ухвати тетиву указательным, средним и безымянным пальцами. Не натягивай лук, — останавливает, перехватывая ладонью тонкое мальчиковое запястье, — сначала выведи стрелу на цель. Вот так. Начинай тягу с уточнением прицеливания. Фиксируй левую руку до полной недвижимости, — тетива снова прокатывается с преувеличенной силой по полным цветочным губам, и Чонгук не поправляет, а лишь заторможено переводит взгляд на положение правого локтя, — не жди, когда тяга окончится. Стреляй. Мальчишка отпускает зажим, зажмуриваясь от страха снова провалиться, но звуков падающей стрелы не следует, и он раскрывает одно веко за другим, наблюдая пронизанную в яблочко цель, задержав дыхание от этого упоительного чувства удовлетворения. Чонгук, давно выпустивший его запястье из своей хватки, с немалой гордостью глядит на этот важный по своей незначительности триумф, радуясь за мальчишку даже больше, чем нужно.  — Спасибо, — слышит, спустя секунды удобного молчания. Тонкий, как прослойка серого дыма, момент прекращается в ту секунду, когда орава искупавшихся парней выскакивает из леса.  — Чимин, — мальчишка поворачивается лицом к зовущему его по имени голосу, обнаруживая там скучающего Намджуна, — они ушли. Ты все еще хочешь искупаться? Чонгук остается смотреть, как они уходят и как Чимин оборачивается еще один раз, чтобы заглянуть через плечо и разглядеть в ночи пеструю красную ленту, обладатель которой принес ему самую большую победу за очень долгое время. Может быть, у него еще все получится. Может быть, ему все-таки удастся вернуться домой. Может быть, он действительно что-то большее, чем мальчик без мечты и цели. Может быть, война впервые кому-то что-то подарит, нежели заберет. Может быть, этим счастливчиком окажется сам Чимин.

***

— Разбейтесь на пары, — Чонгук проходит мимо затушевавшихся бойцов, цепляя обеими руками ворот своего однобортного пенькового халата, спуская его с плеч и отбрасывая в сторону на заросли сорняков у мешков с рисовой крупой. Оливковый загар на тугих и крепких сухожилиях выглядит еще лучше под густой простыней солнечного света, отбрасывающей на пушок волос его рельефного живота восхитительный глянец. Самые завистливые тут же сжимают челюсти, раздувая ноздри и отворачиваясь. Некоторые и вовсе не обращают внимания, пытаясь найти себе партнера на день парных тренировок. Капитан останавливается перед бочкой, заполненной до предела бамбуковыми палками в собственный рост, доставая из нее сразу десять штук, чтобы раздать подчиненным.  — Ведение боя при помощи бо привыкли недооценивать, думая, что это бессмысленное размахивание деревянной палкой, — объясняет юноша, оставляя в своих руках свой собственный посох, — но это самое лучшее орудие, чтобы отработать главные составляющие хорошего солдата: силу, внимательность и равновесие. Чонгук становится рядом с балующимся с орудием парнишкой, лишь совсем легонько толкая его указательным пальцем в предплечье. Тот немедленно шатается из-за тяжести посоха, сваливаясь задним местом в песок.  — Равновесие, — повторяет, даже не удостаивая сбитого с ног бойца взгляда. Кажется, что никому больше не хочется баловаться с орудием, так что Чонгук опускает нижний конец бамбука в землю, разгоняя с вырытой ямы стайку красных муравьев, уточняя:  — Кажется, я велел вам разделиться по двое. Начинается небольшая суматоха, пока Чонгук устало моргает на их безуспешные попытки найти себе подходящего кандидата для того, чтобы выставить самого себя в лучшем свете. Перед фарфоровым мальчишкой, что за последнюю неделю показал вполне неплохие результаты в стрельбе из лука, неожиданно выстраивается целая очередь желающих провести с ним спарринг. Чонгук не ждет, кого тот выберет, а направляется прямиком к Ким Намджуну, лениво подпирающему бочку. Тот заинтересовал его с самого первого дня и командиру любопытно, какие навыки он сможет продемонстрировать в ближнем бою. Бросает, целясь ему в грудь, палку, не предоставляя выбора, а сразу заявляя, что им придется бороться друг против друга. Намджуну же как будто бы все равно на кого тратить драгоценное время. Он отлипает от деревянной опоры, ловко перехватывая сердцевину гибкого оружия и сухо кивая в ответ.  — Фехтование шестом не требует от вас огромной силы или развитой мускулатуры, — говорит, выводя их с Намджуном в центр поляны на всеобщее обозрение, — но вы должны контролировать каждую мышцу в своем теле, чтобы подчинить себе бо. Юноша начинает без лишних усилий выписывать в воздухе замысловатые фигуры, скользя шестом по вертикали, по горизонтали, по окружности вокруг тела, являя этим зрелищем как будто подвижную ось. Затем выставляет палку перед лицом, показывая Намджуну, чтобы тот нападал, но тот не успевает даже подвести свое оружие на расстояние вытянутой руки до своего командира, как Чонгук ударяет собственной палкой прямо у самых ног солдата, используя отвлекающий маневр, чтобы вынырнуть у него через мгновение из-за спины и приложить верхнюю часть бамбука к намджуновым лопаткам, не причиняя боль, но все же доставляя сильный дискомфорт.  — Покажите мне на что способны, — обращается ко всей группе, открыто разочаровываясь в том факте, что переоценил Намджуна. Похоже, что парень не более, чем показушник или, что еще хуже — страшно ленив. И ни с тем, ни с другим Чонгук не хочет разбираться этим утром, отправляя того к другому партнеру. А любоваться собственно вокруг и нечем, ведь текущие спарринги даже трудно назвать таковыми. Кто-то побеждает от одной лишь удачи. Кому-то повезло достать себе в оппоненты слабое звено. Капитан бьет палкой особенно агрессивного парнишку по поясу, заставляя того сложиться вдвое от боли. Его противник лежит на земле, скрутившись в полумесяц и схватившись от чего-то за живот.  — Встать сможешь? — спрашивает, присаживаясь перед ним на корточки. Тот слабо кивает и сначала садится, пытаясь выпрямить спину. Чонгук предлагает ему ладонь, на которую тот, спустя недолгие раздумья, опирается, поднимаясь на ноги.  — Час дополнительных тренировок, — плюет в сторону задиры, до сих пор не пришедшего в себя, — каждый из вас дает одну маленькую надежду на то, что нам все же удастся выиграть эту войну. От того, что вы калечите друг друга — никому очков на поле боя не прибавит, а только покажет, что вы достаточно глупы, рискуя судьбой всей страны. Паренек почти бесшумно благодарит, поднимая с тяжелой одышкой оружие. Чонгук оставляет его, командуя всем снова приступить к делу.  — Напоминаю еще один раз: это тренировка. Вы учитесь в первую очередь защищаться, а не убивать. Если не желаете присоединиться к нему, — указывает на хрипящего от злости солдата в пыли, — держите свое личное при себе. Оно никому здесь не нужно. И, поверьте, когда вы столкнетесь с настоящим врагом, будет уже не нужно даже вам самим. Еще несколько часов проходят за постоянными неудачами и парочкой срывов. Чонгук не в силах помочь каждому, так что под конец дня ожидаемо набирается группа неумех, которым требуется медицинская помощь. Командир прекращает тренировку, направляя пострадавших в лазарет, а остальных на отдых. И того прошла уже целая неделя, а от армии в этом сборище одно лишь название. Чонгук игнорирует причитания императорского советника, что регулярно навещает и конспектирует весь процесс, и думает о том, что сделал что-то не так. Возможно, выбрал не тот метод. Ведь эти люди до сих пор боятся войны. И пока этот страх кормится ими с утра до ночи, они не станут сильнее. И даже самый искусный мастер не научит их побеждать, если они не перестанут бояться своих собственных возможностей. Вместе с закатом на лагерь опускается тучный смог, прибывший откуда-то с севера. Чонгук вот уже пять дней не получал от отца известий и переживать за своего генерала как-то глупо, но за своего отца — нисколько. Юноша складывает бамбуковые орудия обратно в бочку, прислушиваясь к тому, как белки скребут по веткам и как лагерь впадает в глубокую спячку. Самому спать еще не хочется, несмотря на то, как нещадно ноет крепкое тело от огромного количества ежедневных нагрузок. Он спускается к берегу озера, в котором сегодня никто не решился искупаться, ведь туман может скрывать все что угодно за этими зелеными водами. И только знакомая мальчиковая фигурка сидит на коленках в песке и тине, рассматривая величественные заснеженные горы на другом берегу. Не желая тревожить и даже не зная, о чем говорить, капитан держит дистанцию, когда на пляж спускается еще один парень, однажды спасший мальчишку от парочки хулиганов. Чимин любит оставаться в одиночестве после долгого дня, покидая на просиженном месте все неудачи, что случились с рассвета и до теперешнего момента. Он чертовски скучает по родным, осознавая это особенно остро, когда пытается смыть с ладоней почерневшие гематомы. Но вода не прячет их обратно под кожу. Она лишь счищает вокруг них закоревшую грязь, делая их еще более явными, доказывающими, что Чимин слаб и не годен для этого места. Рядом с ним падает Тэхен, который по какой-то странной причине продолжает упрямо напрашиваться к мальчишке в друзья. Какое-то время молчит, ковыряя хвостики прорастающих из-под земли люпинов, а затем вдруг делится:  — Я так сильно хотел попасть на войну, — жадно выдыхает, прочищая легкие от душного смога, — так сильно хотел оказаться наконец-то полезным, — Чимин продолжает разглядывать пальцы на своих ногах, но одновременно прислушиваясь к каждому слову, — но, кажется, у нас нет никаких шансов, да? — парень смеется почти болезненно, срываясь на растворяющийся в моросящем дожде хрип, — бабушка учила меня всегда верить в людей, в себя и в то, что хорошие концовки случаются с хорошими людьми. Но здесь так много ненависти, что я иногда забываю, как дышать. И тогда верить ни во что уже больше не хочется.  — Твоя бабушка кажется очень умной женщиной, — улыбается мальчишка и подтягивает коленки к груди, чтобы уложить на них подбородок. Тэхен запрокидывает голову назад, чтобы присмотреться к расплывчатой серой дымке над озером, улыбаясь тоже.  — Они с дедом меня вырастили, так что для меня — она самая лучшая. Юноша замолкает, собираясь с мыслями и наконец выдает, с легкой осторожностью:  — Я хотел извиниться за тот раз, когда те идиоты тебя приперли к стенке. Чимин впервые за вечер смотрит Тэхену прямо в глаза, напрягаясь от того, что приходится снова возвращаться в тот момент.  — Я не должен был… — Ты не сделал ничего плохого, — перебивает мальчик до того, как собеседник ляпнет лишнего.  — И все же, теперь я знаю, что ты можешь постоять сам за себя. У тебя здорово выходит справляться с луком, — дружелюбно пихает локтем в плечо, присаживаясь поближе, — мне жаль, что мой поступок мог тебя каким-нибудь образом задеть. Я… просто я знаю, каково это — быть в меньшинстве.  — Так или иначе, они были правы.  — Нет, — Тэхен повышает голос, ерзая на месте, — они не были правы ни в чем. Сила определяется не в мышечной массе, а в том, как ты решаешь ее использовать. Мальчишка прячет нижнюю часть лица в коленях, кусая нижнюю губу.  — Это тоже твоя бабушка тебе подсказала? Тэхен гордо выпячивает грудь, подтверждая:  — Я же сказал, что она лучшая. Между ними снова наступает молчание, но только в этот раз удобное и мягкое, как одеяло. Чимин даже жалеет, что не позволил случиться этому разговору чуточку раньше.  — Я тоже сомневаюсь, — заговаривает первым, рассматривая камешек, который Тэхен крутит между пальцев, готовясь запустить его в воду, — каждый день. Но затем я думаю о нашем командире…  — О да, он тот еще засранец, — бросает парень, не обращая внимание на явный шорох кустов за их спинами, где уже давненько прячется тот, о ком они говорят. — Нет, я о другом, — мотает головой мальчик, пытаясь подобрать подходящую фразу, — он ведь еще такой молодой, но на него повесили чудовищную ответственность, с которой я бы на его месте ни за что не знал, как справиться. Мы с тобой… мы отвечаем только за собственные жизни, понимаешь? А он отвечает за все. И одна незначительная ошибка может стоить одной такой. Ему нужно множество раз подумать о каждом шаге, о каждом слове и решении прежде, чем его принять. Когда я думаю об этом, мне хочется, если не верить в себя, то хотя бы поверить в него. Чимин глотает зыбучую тишину, в которую стреляет выкинутый тэхеном камень, стремительно идущий ко дну. Снова зарывается лицом в ноги, бубня виновато:  — Это глупо. Я знаю.  — Он тебе нравится, — неожиданно догадывается новый знакомый, растягивая губы в нехорошей ухмылке. Мальчишка переводит на него стеклянный взгляд, широко раскрыв кошачьи веки.  — Ты меня вообще слушал? — возмущается, собирая под пальцами дорожки песка от досады.  — Слушал, — довольно кивает тот, — и вместо всей этой сентиментальной бравады слышал о том, какое у капитана шикарное тело, какой он сексуальный, когда в бешенстве и как потрясно смотрится без рубашки. Я тебя не виню, ведь…  — Идиот, — фыркает Чимин, опираясь о ладони, чтобы подняться и убраться отсюда подальше. Чонгук собирался уйти гораздо раньше. И у него явно не было умысла подслушивать вторую часть разговора своих подчиненных, но когда мысль втихую смыться все же посетила его разумную голову, то Чимин уже направлялся прямо к нему, поднимаясь по горке наверх.  — Капитан? — в темноте трудно разглядеть, но Чонгук может поклясться, что у мальчишки зарделись щеки в ту же секунду, как они встретились взглядами, — вы… вы…  — Упс, — Тэхен, идущий следом тоже останавливается, неловко кусая изнанку щеки. Чонгук открывает рот, чтобы произнести хоть что-нибудь, но из леса выходит Намджун, каким-то необъяснимым образом всегда успевая заявиться в наиболее критичный момент.  — Чимин, идем есть.  — О, еда, — Тэхен ловко переводит тему и обгоняет новоиспеченного друга, подбегая прямиком к Намджуну, с которым пока еще толком не знаком, но обязательно в ближайшие часы познакомится. Мальчишка же остается стоять перед своим командиром, прекрасно осознавая, что тот слышал каждое слово их с Тэхеном личной беседы. От того краснеет еще пуще, хрустя пальцами на обеих руках.  — Чимин? — зовет снова Намджун, который не может уйти, оставив младшего позади даже на несколько шагов. Чонгук удивляется желанию развернуться и огрызнуться на него, но вовремя себя останавливает, вместо этого отступая в сторону, чтобы дать мальчику пройти мимо к друзьям. Компания пропадает среди деревьев, а Чонгук еще некоторое время глядит на то место, где совсем недавно сидели два юноши, и пытается справиться с тем, что испытывает по этому поводу. Но пока еще не понимает, что это может означать.

***

Перед следующей тренировкой Чонгук как и всегда первым делом проверяет, все ли на месте. Затем командует разобрать самостоятельно бамбуковые палки и разделиться, как и в прошлый раз, по парам. Сам собирается снять рубашку, ведь не любит, когда во время занятий что-то липнет к его телу, но мигом вспоминает подслушанный вчерашним вечером диалог, который не должен был слышать, и накидывает рубашку обратно на плечи, напротив затягивая пояс потуже. Чимин в паре с Тэхеном, с которым они видимо здорово сдружились, разделив сплетни о своем командире. Чонгук ускоряет шаг, когда проходит мимо них, концентрируясь на ошибках других бойцов. Он не понимает, к чему вся эта неуместная и недопустимая для лидера неловкость, но поделать с ней тоже ничего не может. Не тогда, когда Чимин продолжает розоветь каждый чертов раз, стоит им случайно друг на друга взглянуть через толпу. Решая вышибать клин клином, как учил когда-то отец, капитан командует Тэхену найти другого противника, вызывая на спарринг фарфорового мальчишку во всей своей красе. У Чимина на солнце волосы отливают неестественным лоском, а испарина со лба спускается по виску и к шее, проникая под тонкий слой одежки, гармонично контрастирующей с белизной его кожи. Чонгук прочищает горло, приказывая взять оружие покрепче и атаковать. Но у Чимина пока еще ни скорости, ни силы, так что командир без проблем опрокидывает его на лопатки, упираясь краешком посоха в ворот рубашки, что слезла с мальчикового плеча, обнажая кость ключицы. — Чем ты все эти дни занимался? — злится Чонгук, не убирая палку, от чего Чимин не может выпрямиться или подняться, — с такой подготовкой тебя прикончат в два счета. Остальные наивно решают, что раз капитан прицепился к кому-то другому, то они могут просто встать и наблюдать. Но Чонгуку до них пока никакого дела. Он опускает орудие ниже, касаясь куском дерева нежной кожи, оставляя за ним заметный отпечаток. Мальчишка даже не кривится, а просто смотрит, как загнанный в тупик щенок, которому угрожает нанести вред собственный хозяин.  — Жалкое зрелище, — изрекает Чонгук, убирая палку и отходя назад. Обнаруживая вокруг толпу зевак, он надрывает связки, командуя вернуться к занятию, не забыв абсолютно каждому вручить дополнительный час тренировок. К Чимину же немедленно подбегает Тэхен и помогает подняться, пока капитан оставляет свой отряд на поляне, испытывая ненормальную потребность оказаться прямо сейчас подальше отсюда.  — Ты в порядке? — озабоченно осматривает лицо приятеля Тэхен, стряхивая с его плеч кусочки мусора, — что на него нашло? Мальчишка поджимает рот, принимая слова Чонгука слишком близко к сердцу. Да, ему известно, что он гораздо слабее многих, кто здесь находится, но неужели в его командире настолько слаба вера в его шансы на поле боя? И от этого, оказывается, намного больнее, чем от удара деревянной палкой.  — Не знаю, — отвечает с опозданием, все еще глядя в том направлении, где только-только исчезла широкая спина капитана, — давай просто продолжим. Чимину так и не удается сконцентрироваться на тренировке, потому что тот острый взгляд Чонгука и его обозленные высказывания мешают думать о чем-либо другом, кроме того, как же он прав на его счет. Мальчишка может хоть тысячу стрел загнать в мишень, но это не даст ему преимущество в реальном бою. Ведь, сколько бы отцовских рассказов о войне он не услышал, он понятия не имеет, каково это — сражаться на одной. Среди ночи, Чимин крадется в конюшни, чтобы побыть немного с Ханом. Тот остается единственной ниточкой, связывающей его с родной деревней, так что мальчик особенно ценно относится к этим минутам. Подолгу расчесывает через пальцы длинную гриву, почти что засыпая, тычась животному в нос. Приходит в себя от того, что кто-то снаружи лязгает доспехами, рискуя пробудить спящий лагерь. Чимин выбирается к выходу, прося Хана не идти за ним, ведь тот пусть и вороного окраса, но своими размерами не сможет, в отличие от мальчишки, спрятаться за кустарниками. На краю тренировочной площадки стоят Чонгук с императорским советником, достаточно яростно обсуждая только что доставленную телеграмму от посыльного. У Чимина нет шансов в ночи разобрать чернила на бумаге, но ему и не нужно, ведь те говорят достаточно громко, чтобы расслышать с десяти метров.  — Что-то пошло не так, — Чонгук сжимает сверток в кулаке, разрывая бумагу на куски, — они должны были сдерживать армию Шан-Ю еще хотя бы две недели.  — Что если это ловушка? — предполагает старик, будучи одетый в свою смешную шелковую пижаму с колпаком. Командир, наверное, впервые относится к словам советника серьезно, раздумывая над подобной возможностью.  — Ловушка это или нет, но мы должны подчиниться приказу, — решает твердо, опуская плечи, — я хочу, чтобы вы немедленно отправились в столицу и доложили лично императору, что мой отряд выступает на фронт. — Не-немедленно? Чонгук окидывает стушевавшегося мужчину взглядом, повторяя еще раз:  — Немедленно. Есть проблема? Советник скрипит зубами, проклиная невежественного капитана за подобный тон, но давится этой желчью, пропуская через тонкие обветренные губы смиренное:  — Никаких проблем. Старик откланивается, смахивая колпак со скорченного от злости лица. Радуется лишь тому, что самому не придется идти навстречу смерти в догорающие деревни, которые должен был защищать генерал. Чонгук продолжать мять куски бумаги в пальцах, неотрывно глядя в одну единственную точку, на которой только опавшие с кустарников иголки и семена шишек. Ему приходится все же отвлечься от занятной картины, чтобы обратить внимание на раздавшиеся позади шаги. Чимин мгновение назад наступил на пару сучьев, пытаясь прокрасться незамеченным.  — Что ты здесь делаешь? — задает вопрос Чонгук, не давая времени придумать подходящее объяснение. Чимин, не отворачиваясь, указывает на конюшни дрожащим пальцем.  — Проверял Хана, капитан.  — Кого? — Моего коня. Командира этот ответ явно не устраивает, так как выражение лица черствеет, хотя, казалось бы, куда еще хуже?  — На твоем месте я бы больше времени уделял в дневное время тренировкам, чем ночным походам с целью подслушать чужие разговоры, — отрезает парень, незаметно пряча скомканную телеграмму в карман. Чимин всеми силами пытается сдержаться, но все-таки сдается, бубня с дурацкой обидой себе под нос:  — Кто бы говорил. Опуская глаза в ноги, он молится всем богам, чтобы Чонгук не расслышал, но похоже, что те давным-давно спят и от того не слышат его молитву.  — Повтори, — Чонгук делает внушительный шаг вперед, повышая голос, — я сказал, повтори, что ты только что сказал, солдат! Мальчишка так чертовски устал быть слабым, что внутри него срабатывает некий тумблер, который разогревает кровь в грудной клетке до кипящего бурления. Та приливает к лицу, а сердце стучит, как бешеное. Чимин делает шаг навстречу, ощущая неистовую дрожь в коленях, но все равно стоит на ногах, вскидывая подбородок чуть вверх, чтобы взглянуть на Чонгука в ответ без жидкой пелены перед глазами.  — Вы делали то же самое в тот вечер на пляже, капитан, — обращение к человеку выше по рангу он выговаривает почти, как оскорбление, распаляясь на одном дыхании, — и что бы вы там не услышали, я могу вас заверить — это абсолютная чушь! — Ты осознаешь, что только за твой тон я имею полное право тебя с позором отправить обратно домой? — Чонгук испытывает огромное желание схватить мальчишку за грудки и как следует встряхнуть, напомнив ему свое место, и только легкий страх его тем самым поломать окончательно сдерживает, заставляя лишь наклониться над его маленьким лицом, опаляя дыханием густые ресницы.  — Сделайте это, — с вызовом бросает Чимин, ненавидя их ошеломляюще разительную разницу в росте, — но только не за то, что где-то от кого-то услышали, что ваша смазливая физиономия мне нравится! Чимин держит маску бесстрашного дурака еще десять секунд, после чего отмирает, закрывая наконец-таки рот и сбегает обратно в лагерь, понимая, что слезы не получится остановить до самого рассвета. И на кой-черт он только додумался выйти среди ночи из палатки?

***

С самого утра Чонгук, вместо привычной инструкции, объявляет о том, что их призвали на фронт на две недели раньше положенного срока. Он командует незамедлительно собрать провизию и подготовиться самим, ведь в лагерь они больше не вернутся. Большинство новобранцев пытаются как-то прикрыть панику и заняться делом, но есть и те, кто в полной мере осознают, что жить им осталось считанные сутки, и от того застывают на месте сразу, как командир заканчивает свою речь.  — Если нас призвали к перевалу Тань-Шао, — шепчет Тэхен, отводя Чимина подальше от группы озадаченных солдат, — значит, генерал не смог сдержать захватчиков. А это означает…  — Это ничего пока не означает, — говорит Чимин, закрепляя пояс с ножами поверх рубашки, — у генерала Чона самая лучшая армия бойцов. Скорее всего они просто запросили подкрепление.  — Наш капитан сам не свой, — указывает приятель на Чонгука, что полностью занят креплением седла своей грациозной светло-соловой лошади, — там ведь его отец. Мне страшно представить, что он сейчас переживает. Чимин искоса подглядывает в его направлении, до малейшей детали вспоминая события прошедшей ночи. Обида до сих пор пожирает его под ребрами, но слова Тэхена и жгучая, соленая правда в этих самых словах делает его мягче по отношению к неоправданно предвзятому отношению командира. Внезапно Чонгук поднимает голову и тоже смотрит на него, скорее всего почувствовав мальчиковый интенсивный взгляд через всю площадку. Чимин тут же отворачивается, роняя один кинжал на землю. Тэхен цокает языком, упрекая в рассеянности. Если бы он только знал. — Придется идти долго без отдыха, — предупреждает Чонгук, когда удается собрать весь отряд в одну цепочку. Он впереди на лошади. Еще несколько тянут повозки с едой и оружием. Сами же солдаты плетутся пешком, жалуясь на жару и тяжелые доспехи. Они проходят бесконечные рисовые поля, встречая согнутые спины работяг в соломенных шляпках, которые нужны, дабы защититься от беспощадного солнца. Кто-то свистит молодым девушкам, соскучившись по их красивым, румяным лицам. Кто-то вспоминает собственных жен или матерей, а Чимин не может отодрать взгляд от гордо распрямленной спины командира, зачем-то волнуясь о тех демонах, которые без передышки балуются в его голове.  — Ты вот-вот продырявишь ему позвоночник, — говорит Тэхен, нагоняя приятеля вдоль разрытых полей. Чимин ничего не отвечает, но все-таки переводит взгляд на потрясающий вид деревенских сокровищниц, переполотых вдоль и поперек занятыми жителями. Он пытается представить себя на месте одного из этих трудолюбивых и с руками в мозолях людей, но не может. Правда в том, что ему хочется быть там, где он есть. Ему хочется сражаться за тех, кого любит всем сердцем. Ему хочется верить Чонгуку и следовать его приказам, несмотря на то, что тот очевидно не желает видеть Чимина здесь. Но разве это не подходящий шанс доказать ему, что он там, где должен быть? Разве у него нет права хотя бы попытаться этот крохотный шанс отстоять?  — Дым, — слышит хриплый бас Намджуна, кой-все это время не спеша шагал сразу за ними. Чимин следует за вскинутой над их головами широкой ладонью, указывающей в сторону северной границы. Им идти до нее еще много часов, но уже сейчас можно предположить, что там больше нечего спасать. Огонь не щадит ни детей, ни стариков. Особенно тот, который был разожжен для одной единственной цели — уничтожать. Чонгук тоже его видит и подгоняет лошадь, хлопая ее по бедру. Солдаты тихонько возмущаются, ведь идти им тоже теперь придется гораздо быстрее.  — У меня плохое предчувствие, — делится Тэхен через какое-то время. Чимин оглядывает его и Намджуна, так же непривычно озабоченного и хмурого, сглатывая особенно тяжело:  — У меня тоже. Они добираются до перевала в горах лишь через несколько ночей, удивляясь тому, насколько отличается здешний климат от того, откуда они прибыли. Солдаты больше не плачут из-за жары. Теперь им наоборот не хватает тепла, а изо рта валит сухой пар, растворяясь в белом тумане. Крыши домов в копоти и углях, а с деревьев опадает обманчиво снежный пепел, вымазывая лица в грязи. Чимин ловит на раскрытую ладошку угольные снежинки, пачкая пальцы в золе. Тэхен за ним осторожно переступает завалы и разруху, оставшуюся от некогда милых строений.  — Я не понимаю, — Чонгук спрыгивает с лошади, на всякий случай хватаясь за рукоять меча за поясом, — мой отец должен был быть здесь. Он должен был не допустить этого. Чимин идет за ним, даже толком этого не осознавая. Просто затаптывает его большие следы своими, безмолвно предлагая свое плечо, если придется горевать. Несколько солдат, что чуть ранее спустились по приказу с горы для того, чтобы осмотреть другую часть деревни возвращаются, виновато опустив головы вниз. Один из них держит шлем генерала, прижимая к груди. Чонгук глядит на вещицу неотрывно, не зная, что сказать.  — Мне жаль, капитан, — хрипит парнишка, боясь взглянуть в лицо своему лидеру. Протягивает шлем, охладевший от того, что больше не прикрывает храбрейшего человека страны. Чонгук берет его в руки, второпях осознавая и сразу же принимая тот факт, что его больше нет. Его отец погребен где-то в этих снегах и Чонгук имеет полное право скорбеть, но вместе с тем, с ним в данную минуту целый отряд людей, гораздо более слабых любого из команды его генерала. Если их командир погрязнет в печали, то за кем они дальше последуют? Юноша держит шлем под рукой, а пальцами другой освобождает начищенное лезвие своего клинка, которое уже засиделось без дела. Отходит к самому обрыву, чтобы воткнуть меч до предела в толщу снега, а на рукояти оставить позолоченный шлем с колыхающимся из верхушки черно-красным пером. Чонгук знает, что на него смотрят сотни глаз, но все равно падает на колени, делая самый долгий поклон в своей жизни, оказывая уважение своему генералу и родному отцу. Задыхаясь от жгучей палитры эмоций внутри, Чонгук не реагирует на скрип снега под чьими-то небольшими ступнями. Он также молча поднимается обратно на ноги, не заботясь о промокшей штанине. Горько улыбается золотой кайме любимой вещицы отца, извиняясь в себя за то, что опоздал. Разворачивается, чтобы взглянуть на прекрасную фарфоровую статуэтку, испытывающую за него неописуемую боль. Которая, как будто бы, и заплакать тоже вместо него собирается. — Я сожалею, — проговаривает одними губами, не представляя, как еще можно передать глубину этого проклятого сожаления, которое вполне реально и неистово жжет. Чонгук проходит мимо, ничего не говоря и не оглядываясь назад, несмотря на то, как сильно хочется. Это лишь одна жертва из многих. Только в этот раз для самого Чонгука — непростительная и недопустимая. Он подтягивается на седло лошади, прочищая горло прежде, чем сказать:  — Нужно скорее направляться в столицу. Похоже, что отныне мы последняя надежда императора. Кто-то заявит, что Чонгук — бесчувственный ублюдок, принявший долг перед страной главнее человеческого долга, но как допустить слабость даже на миг, если этот чертов миг может стать решающим в жизнях всех тех людей, за которые ты с самого начала в ответе? Чимин задерживается позади отряда, оставаясь рядом со свежим захоронением наедине. Делает тот же поклон, что и командир, жалея, что не знал генерала лично, но не сомневаясь в том, что он был хорошим человеком, раз вырастил кого-то, вроде Чонгука. Догоняет группу чуть позже, когда они доходят до большого заснеженного перевала. Такого тихого, что даже не верится. — Что-то не так, — отвлекает Тэхена, занятого витанием в облаках, отдергивая его за рукав, — слишком спокойно.  — Думаешь те, кто напал на отряд генерала, все еще где-то поблизости? Чимин невнятно мычит, а затем разгоняется резко вперед, чтобы нагнать Чонгука.  — Капитан! — тот тормозит лошадь, вынуждая ее затоптаться на месте, стреляя в Чимина совсем не дружелюбным взглядом. — Я думаю, что это ловушка. Чонгук прищуривается, не моргая. Выговаривает невероятно устало:  — И с чего такое предположение? Мальчишка обрывает ответ на полуслове, отвлекшись, как и все остальные, на пролетающего сверху сокола. Тот делает мощные взмахи крыльев, бесцельно наворачивая круги прямо над их отрядом. Чонгук отворачивает лицо вправо и немедленно предупреждает солдат, сотрясая горы криком об отступлении. С гор прорезают ледяной смог сотни горящих стрел, нацеленных на застрявших в сугробах императорских солдат. До перевала удается добраться далеко не всем, но оставшимся не повезло спастись. Они лишь отсрочили неминуемое. Чонгук соскакивает с лошади в тот момент, когда обстрел прекращается. Он осматривает потери, выдыхая почти с облегчением, когда осознает, что живы все еще сотни. Прищуривается, дабы разглядеть через туман силуэты стрелков, но те будто испарились. Капитан подходит к одному из подчиненных, обнажая с его пояса меч, командуя проверить повозки с орудиями. Если их припрут к обрыву, то у них не останется другого выбора, кроме как прыгать, но внизу лишь ледяная река, а то и вовсе заточенные скалы, о которые люди разбиваются, как стеклянные витражи. Чонгук ищет другие пути, когда с горы вдруг показывается фигура в плаще с широким капюшоном, скрывающим лицо. Его конь роет копытами снег, терпеливо ожидая команды, а затем один за другим начинают появляться из тумана захватчики. Их оружие блестит даже со столь дальнего расстояния, готовое резать и убивать по щелчку пальцев Шан-Ю. Чонгук выходит вперед, слыша, как задыхаются от страха люди, которых он уже не уберег. Говорит:  — Мы сделаем их победу слаще, если покажем им наш страх. Не бойтесь поднять меч в последний раз. Бойтесь лишь того, что вам и вовсе не хватит смелости взять его в руки. Капитан понимает, что разговаривает перед будущим отрядом покойников, но что ему остается, если те вот-вот сбегут в горы, даже не попытавшись отдать долг своей стране и своему императору? Чонгук выставляет меч перед собой, любуясь блеском клинка и его картинной чистотой. Поворачивается, когда несколько храбрых парней делают то же самое, принимая участь, которая их ждет с минуты на минуту. Вдруг смотрит на одного Тэхена и командует: — Подготовь ракету, — указывает на повозку, зашторенную от посторонних глаз, — и направь ее на их лидера. Это не спасет нас, но на некоторое время собьет их с толку. В конце концов войны побеждают не армии, а тот, кто за ними стоит. Тэхен рассеяно кивает, спотыкаясь о валуны, зарытые в снегу. Армия кочевников, во главе со своим вождем, тем временем уже во всю спускается им навстречу, поднимая вибрацию с земли до хребта самой большой горы на склоне. Чимин молча наблюдает за тем, как Тэхен неуверенно выходит вперед своего отряда и укладывает ракету поверх здоровенного камня, чтобы сделать прицел более точным. Рядом с ним страх, как вторая одежда, кутает в своих обманчиво приветливых объятиях каждого юношу, ведь так невообразимо страшно — умереть молодым, так толком и не пожив. У самого все внутри скачет от адреналина и неразборчивой смеси из долгожданной возможности проявить себя и ужаса от того, что это будет его первый и единственный бой. Он прикрывает веки и поднимает лицо вверх, чувствуя, как снежинки опадают на ресницы, оставаясь там до лучших времен. Открывает глаза и замечает нависший над полем битвы огромный ледяной склон, которому не хватает посторонней помощи, чтобы разразиться над горами в яростном рычании, подняв снежную бурю с всего периметра перевала. Мальчишка принимает самостоятельное решение за долю секунды, ни с кем не советуясь и ни у кого не спрашивая разрешения. Толкает Тэхена в сторону до того, как тот поджигает короткий фитилек. Чонгук кричит ему в спину, когда Чимин прижимает к груди спасительную ракету и несется, сломя голову, вперед, прямо на несущуюся по толще льда и снега армию кочевников. Ему нужно лишь подобраться чуточку ближе, чтобы наверняка. Чтобы не промахнуться. — Пак! — Чонгук убирает клинок в сторону, бросившись следом. За ними никто не торопится. Чимин падает на колени, сбивая их до синяков, скорее выстраивая ракету под нужным углом. Присматривается почти целую минуту, прекрасно различая за собой беспорядочный и даже злой бег командира. Тот вот-вот его нагонит. Мальчик поджигает спичку и подносит очаг к концу веревки, удерживая ракету за ее ребра. Когда раздается выстрел, тот оглушает всех, кто находится на расстоянии как минимум семи метров. Самого Чимина он и вовсе отбрасывает назад, вызывая отвратительную тошноту вкупе с бесконтрольным головокружением. Его подхватывает под руки Чонгук, наконец-то сообразивший, к чему была эта выходка. Что-то говорит, но Чимин не может разобрать ни слова, лишь пытаясь помогать ступнями дотащить его обратно до опешившего отряда. — Ты псих, — все-таки разбирает за скрипучими помехами в собственной голове, — о чем ты только думал?! Когда ракета настигает цель и проникает в самую глубь ледника, разрезая его по кубикам, тот опадает прямо на застывшую в ужасе армию захватчиков, ожидаемо поднимая с гор зловещую лавину. Та слишком скоро набирает мощность и силу, проглатывая тысячи воинов в один присест. Шан-Ю, успевший подобраться ближе всего к императорскому отряду, успевает проклянуть почти бессознательного мальчишку трижды прежде, чем скрыться под пробужденной ото сна снежной волной. Чонгук велит всем искать укрытие за ближайшими скалами и валунами, а сам поднимает Чимина на руки, отступая назад, но подозревая, что не успеет никак добраться до ближайшей спасительной точки. Подобравшаяся вплотную лавина рычит в самую спину, когда Чонгук сдается напору давления и позволяет себя унести на пару с мальчишкой, который, возможно, только что в одиночку выиграл целую войну. Когда вся стихия спадает с обрыва, забирая огромное количество, как невинных, так и вполне заслуживающих такой участи жизней, выжившие потихоньку выбираются из укрытий, осматриваясь вокруг на наличие других таких же счастливчиков. Среди них оказываются и Тэхен с Намджуном, которые с первой же секунды озабочены поиском командира и того, кто заставил всех пожалеть о том, что когда-то посмели над ним смеяться. — Думаешь… — Тэхен не решается произнести вслух то, о чем все думают, а Намджун роет голыми руками горы снега, безуспешно наталкиваясь только на глыбы льда и бездыханные трупы. — Я думаю, что мне нужна дополнительная помощь, — огрызается тот, со злобой оглядывая отряд трясущихся от страха слабаков. К нему присоединяются почти все, несмотря на внутреннее состояние ужаса и безуспешные попытки поверить, что для них на этом горном кладбище все закончилось относительно хорошо. Проходит несколько нервных и наполненных абсолютно не радужными догадками минут до того, как удается вытащить из завалов несколько разваленных повозок с припасами и орудиями. Лошадь командира и Хан потерянного мальчишки кучкуются там, где был причинен наименьший вред. Тэхен становится рядом с животными, чтобы успокоить, ведь те так же переполнены беспокойством, переживая его даже сильнее людей. — Сюда! — кричит кто-то, с кем Тэхен не знаком. Намджун реагирует первым, двигаясь слишком ловко для того, кто вот совсем недавно пережил стихийное бедствие и угрозу смерти. Тэхен шагает туда же, оставляя на снегу свои глубокие следы рядом с кучей других. Из-под толщи снега удается с усилием четырех человек вытащить сначала Чимина, а затем и Чонгука. Оба едва дышат, но все же живые. Тем, кто их обнаружил, оказывается Ким Сокджин — единственный выживший лекарь в отряде, который сразу же велит разбить маленький лагерь, чтобы привести командира и новоиспеченного героя в чувства. — С ними все будет в порядке? — устало спрашивает Тэхен у старшего, когда приготовления палаток почти заканчиваются. Тот глядит на него с той улыбкой, которую люди в этой стране слишком давно не дарили другим. Тэхен от нее даже как-то согревается, веря в то, что они с Сокджином всенепременно однажды станут друзьями. — Обязательно, — отвечает тот, подтягивая одеяло умиротворенному командиру, уложенному в отдельную палатку, до самого подбородка, — самое страшное уже позади.

***

Когда Чонгук приходит в себя, то первым делом удивляется тому, как на улице темно. Только после этого он осознает, что придавлен к матрасу и заботливо укутан в кокон из одеяла, в котором ему неестественно жарко. Форма прилипла к телу так, что отодрать ее кажется возможным лишь вместе с кожей, отбитой ссадинами и подтеками. Юноша встает, откидывая постельные принадлежности в сторонку. Разминает шею и снимает со лба влажную тряпку, на которой лед давно успел забраться ему за шиворот. Спать хочется так, как никогда прежде не хотелось. Как будто бы от этого зависит его жизнь, но Чонгук, сжав губы, поднимается на ноги и выбирается наружу. Его встречает у разведенного костра группа новобранцев. Тэхен набрасывается с едой, а Сокджин придерживает за локоть, проверяя температуру. — У вас жар, — выносит вердикт двумя секундами позже, — пожалуйста, вернитесь… — Где мальчишка? — перебивает его командир, осматриваясь вокруг и не наблюдая нужной ему мордашки. — Кто? — Чимин, — поясняет, выдергивая руку из дружелюбной поддержки, — Пак Чимин. Сокджин хмурится, успев так быстро уже соскучиться по мирно сопящему капитану, который никому не грубит и не пререкается во вред себе же. Но все равно отвечает на заданный вопрос, указывая на палатку, расположенную прямо рядом с командирской: — Еще спит, — складывает руки перед грудью, недовольный тем, как наплевательски Чонгук относится к своему здоровью, которое чудом удалось сохранить в этой сумасшедшей гонке со смертью, — он отделался не так легко, как остальные. Чонгук некоторое время неотрывно глядит на прикрытую шторами палатку, переспрашивая в нетерпении: — Что это значит? — Кроме обморожения, — Сокджин опускает глаза на собственные пальцы, не так давно вымазанные в чужой густой крови, что удалось смыть лишь после третьей попытки, — он получил ранение в левый бок наконечником стрелы. — Но, тогда это значит… — Чонгук прикидывает в уме возможный временной промежуток, когда это могло произойти и останавливается на том, что это случилось еще до того, как тот отнял ракету у Тэхена, рискнув собственной жизнью, ради множества тысяч других, — тупица, — цедит сквозь зубы, ступая с места и направляясь прямо в самодельный лазарет, откуда не доносится ни единого звука. На причитания Сокджина капитан не реагирует ни разу, упрямо отдергивая шторы в стороны и пробираясь внутрь, где в нос выстреливает запах спирта и присохшей к обработанной ране крови. Мальчишка лежит на спине. В той же самой позе, в которую ранее положили и самого Чонгука. Его пояс перевязан бинтами до самой груди, а дыхание через пересохшие губы такое слабое, что, если не прислушаться, то можно и вовсе его не расслышать. Юноша медленно подходит к койке, присаживаясь перед ним, не в силах вспомнить, что собирался сделать еще пару минут назад. Сейчас просто смотрит на бледное лицо, подмечая с удивлением, что Чимину куда больше идет румянец. От этой скорой мысли, пальцы на автомате тянутся вперед, накрывая подушечками бархатную кожу. Она именно такая же мягкая, какой Чонгуку и представлялась все эти недели. Фарфоровая куколка с сердцем воина. Спасшая его и жизни всей страны, не потребовав взамен ни черта, кроме просьбы быть признанным. Чонгук не смог ему дать даже этого. — Ты не жалок, — шепчет, задевая одним пальцем кайму светло-розовых губ, — жалкие все те, кто посмел когда-либо над тобой смеяться. В том числе и я. Командир делает один большой вдох, отнимая руку только для того, чтобы поправить ею взмокшие от пота черные волосы мальчика. Веки у того дергаются как у человека, который мирно спит и наблюдает различные сказочные сны. Чонгук ни в коем случае не хочет помешать Чимину их видеть, так что готовится встать и уйти, когда его ладонь перехватывают цепкими костяшками, поднося обратно к лицу, вбирая тепло от смуглой кожи своим пуговичным носом. Чимин не проснулся, а это значит, ему всего лишь снится кошмар, который вынуждает попросить тепла у того, кто оказался в это мгновение рядом. Знал бы, кто этот везунчик, ни за что бы, Чонгук думает, себя не простил. Капитан присаживается назад, устраиваясь удобнее. Позволяет использовать себя, как источник тепла или силы, потому что Чимин заслужил хотя бы это. Только надеется, что в палатку не ворвутся любопытные зеваки, которых тот после закопает лично под этим перевалом. И ни за что не пожалеет, ведь когда еще ему удастся испытать нечто подобное?

***

Сокджин объявляет, что Чимину требуется чуть больше времени на восстановление, чтобы по дороге в столицу не вскрылись раны или не произошло заражение. В лагере выживших куда больше, чем запасов провизии и мест для ночлега, а вокруг все еще снежно-белая зима и голые, скулящие эхом ветра горы. Чонгук принимает решение выдвигаться рано утром, оставив за собой Чимина с необходимым наблюдателем в лице лекаря и кого-нибудь надежного и крепкого, вроде Намджуна. Самому ни в коем случае не разрешается оставлять отряд и тоже оставаться с мальчишкой в горах на целые сутки дольше. Он все еще их командир и именно ему придется вскоре выступать с докладом перед самим императором. Он выводит к разведенному огню свою лошадь, передавая поводья Сокджину.  — Я жду вас в городе через сутки после нашего прибытия, — предупреждает достаточно строго, чтобы к его словам отнеслись серьезно. Переводит взгляд на нахмуренного Намджуна, подбрасывающего хрустящие ветки в центр огня, — ты отвечаешь за них, — тот и так об этом знает, но Чонгук все равно напоминает, чтобы эта мысль не покидала его разум все путешествие. Намджун только смирно наклоняет голову вниз, принимая приказ и обещая его исполнить в лучшем виде. Командир последний раз моргает на палатку, в которой спят много часов и пахнет на удивление душистой лавандой. Нехотя переводит взгляд, надеясь однажды еще раз увидеть этих же людей, гордо стоящих с ним в одном ряду на праздновании одной великой победы. Чонгук уходит, ведя за собой слабых и уставших бойцов. Они все скоро окажутся в своих домах, и юноша не может подвести их в самом конце пути. Он обязан доставить их туда в целости и сохранности. Оставшись наедине с человеком, о котором ему известно лишь имя, Сокджин присаживается у костра, начиная диалог с самого очевидного:  — Ты очень беспокоишься о нем, — лекарь не называет имени, но обоим ясно о ком идет речь, — вы были знакомы прежде? Прежде — это скорее всего до войны. До всего, что сейчас происходило в каждом уголке страны. До того, как люди стали гибнуть, как мухи. Намджун качает головой, подбрасывая в огонь еще сучьев. Когда Сокджину кажется, что им не удастся направить разговор в более дружелюбном ключе, парень неожиданно открывает рот и начинает говорить:  — Когда нападения только начались и Шан-Ю со своими дикарями стал сжигать первые деревни, моя пострадала в первую очередь, — жилистые руки ломают ветки, словно соломенные прутики, а Сокджин задерживает дыхание, переживая, что любым лишним телодвижением спугнет этот важный монолог, — мой младший брат играл на полях с друзьями, когда пожар догнал рисовые посевы. Я даже не слышал криков. И не смог ничего сделать. Учтивое молчание помогает Намджуну собраться с мыслями и продолжить через несколько минут:  — Он так сильно на него похож, — следующая порция хвороста падает в костер, который поднимается светлячками на уровне их лиц, а Намджун уже улыбается, — такой же упертый и с огромным сердцем. Ничего не боится, идет напролом и побеждает. Чимин помогает мне не сойти с ума. Когда на него смотрю — вижу эту фантастическую смесь его и Джиена. Это дает мне стимул прожить еще один день. Сражаться чего-то ради. Сокджин не знает, что сказать, а Намджун, что добавить. Они сидят в тишине до того момента, пока из палатки не выбирается заспавшийся, помятый, но в полной боевой готовности маленький герой. Чимин присоединяется к ним у очага, интересуясь без прелюдий:  — Где все? Сокджин все рассказывает, одновременно с этим проверяя, сможет ли мальчишка держать путь до дворца. Чимин все еще катастрофически слаб, а его ранение слишком свежее, чтобы не обращать на него внимание, но он настаивает на том, чтобы двинуться следом за Чонгуком сразу, как наступит рассвет. Никто ему не перечит. Позже, Чимин отпускает Намджуна, чтобы тот тоже немножко поспал, обещая присмотреть за округой и, если что, забить тревогу. Костер приходится потушить, чтобы не привлечь диких зверей, а мальчишку бросает то в жар, то в холод от болезни, с которой у него нет времени бороться. Он рисует на снегу различные имена людей, по которым бы нестерпимо тосковал, если бы нечаянно погиб в один из прошедших дней. Четвертое имя начинается у него с «Чон». Чимин останавливается, не завершая иероглиф до конца, удивляясь тому, как не специально это у него вышло. Он даже не хотел о нем думать, но такое ощущение, что капитан не выходит у него из головы по желанию каких-то высших сил. Он абсолютно повсюду. Мальчишка стирает каракули, отвлекаясь на посторонний шум. Прошедшая днем буря, которую спровоцировал сам Чимин, все еще отзывается в горах время от времени гулом метели. Но звуки, доносящиеся до Чимина в эту секунду не похожи на проказы природы. Он оставляет разбитый лагерь позади, спускаясь с невысокой горы и пещеры, где Чонгук приказал им скрываться до утра. Из-за глубокой ночи не удается сразу распознать источник этого шума, но вот на один из сугробов садится знакомый мальчишке сокол, и снег под его когтями вибрируют так, как будто бы из-под него неистово пытаются выбраться. Чимин едва не вскрикивает, когда различает на поле сотни таких же теней, пробивших себе путь из ледяного кладбища. Звук остается за его зубами лишь по той причине, что губы вовремя прикрывает чья-то горячая ладонь. Чимин заглядывает за плечо, с облегчением узнавая Намджуна. Тот подносит указательный палец свободной руки к собственному рту, как бы говоря, что: «я тебя сейчас отпущу, но, ради Бога, молчи». Мальчишка согласно дергает подбородком, на всякий случай заменяя намджунову ладонь собственной, не доверяя себе в таком простом задании. Оба понимают, что выжившие всенепременно ринутся в столицу, а значит им троим необходимо сделать все, чтобы оказаться там раньше и предупредить императора о надвигающейся опасности. *** Город встречает своих героев с таким шиком, что некоторые солдаты от эйфории даже забывают, ради чего его собственно и устроили. Чонгук остается едва ли не единственным с трезвым умом, показываясь перед императором в своем чуть покалеченном, но таком же гордом и уверенном обличье, как и всегда. — Это все? — император не удивляется, но скорбит сразу, как Чонгук опускает голову вниз, подтверждая его опасения. Только добавляет погодя: — Еще трое, — старик удивляется, так что капитан поясняет, — один из них ранен, так что им пришлось остаться еще на день. Награждение героев откладывается его величеством до того часа, пока не вернутся все до единого. Празднование же горожан никто не отменяет, так что бойцы справляются со своим горем, каждый по-своему. Чонгук же не может сбросить с плеч хандру от размытого ощущения тревоги. Пока Чимин не вернется, покой для него будет казаться лишь далекой мечтой. Красные фонари освещают площадь в томном бархате особенно завораживающе при наступлении ночи. Чонгук отказывается от предложения выпить уже в одиннадцатый раз и не сходит со смотровой башни ни на шаг, боясь проглядеть миг, когда стражники откроют ворота и впустят главного участника этой яркой, знаменательной победы. — Они вернутся, — рядом с ним становится Тэхен, ища свои ответы в том же самом направлении, — мне кажется, Чимин сумел доказать, что в нем не стоит сомневаться. Чонгуку кажется, что Тэхену известно гораздо больше, чем он говорит. Даже то, что Чонгук пока сам еще не понимает до конца. Он хочет спросить, может быть даже совета, но сигнальные огни у стены загораются выше прежнего, оповещая о новых гостях. Капитан сбегает с башни, мчась вниз, не глядя себе под ноги. Ему вдогонку кричат какие-то незнакомые солдаты, но юноша несется к цели напрямую, даже не думая от нее откланяться. В приоткрытые ворота забегают две лошади, как Инь и Янь. С командирской спускается с размахом Сокджин, а с другой ее верный хозяин и Намджун, который и вел Хана до самого дворца. Чимин первым делом бросается на бедного паренька из охраны, пытаясь до него что-то настойчиво донести. Его одежда порвана, а там, где должно быть ранение, выглядывают за дыркой свежие бинты. Один только его вид приносит Чонгуку долгожданное умиротворение, но лишь до того момента, пока его не останавливает на пути к мальчишке Намджун, встряхивая за плечи, чтобы быть услышанным. Чонгук слышит озвученные в хаотичном порядке слова о каких-то выживших, о сотнях кочевников, о перевале и о Шан-Ю, но все что он видит — это чертов Пак Чимин, обегающий одного стражника за другим в попытке донести свою весть. В то мгновение, когда Чимин наконец-то высматривает в толпе Чонгука, а второй делает шаг вперед, чтобы до него добраться, в стену врезаются тяжелые снаряды, разнося ее в щепки. Все сказанное Намджуном резко приобретает смысл и Чонгук понимает, что их последний бой еще впереди.

***

 — Ты остаешься здесь! — Чонгуку стоит больших усилий держать руки по швам и не вжать их в гибкую плоть напротив, пригвоздив к какой-нибудь вертикальной поверхности, чтобы мальчишка хоть в этот раз не вздумал ослушаться, — это приказ! Чимин сжимает кулаки, останавливая поступление крови к кончикам пальцев. Он не может поверить в то, что после всего, Чонгук до сих пор в него не верит. Что еще ему сделать, чтобы его посчитали достойным службы под командованием Чонгука? Разве слепой готовности отдать единственную жизнь было недостаточно?  — Почему ты мне не доверяешь? — мальчишка забывает про формальности, когда вокруг все разваливается к чертовой матери, а огонь полыхает из каждой щели, готовясь проглотить столицу уже к наступлению полуночи.  — Дело не в этом, — Чонгук почти рычит, замечая косым взглядом вокруг слишком много посторонних, окруживших их плотным кольцом, не давая даже мысли собрать в единый ком. Чимин сглатывает, пытаясь достать до юноши перед собой, но Чонгук отшатывается от тянущейся к его предплечью ладони, как от смертельного пожара, делая этим мальчишке еще больнее. — Тогда в чем? В башне дворца разваливается одна из главных поддерживающих колон, за которой вниз к земле тянется весь балкон, на котором еще совсем недавно величественно стоял император в своем золотом платье и поздравлял свой народ с победой. Чонгук делает значительные шаги к отступлению от делающего его слабым мальчишки, предупреждая в последний раз: — Я приказываю тебе оставаться тут, — сам подтягивается на лошадь, подготавливая заранее клинок, — тебе же будет лучше, если в кои-то веки послушаешься. Командир стремительно покидает безопасную зону, выбираясь в самый эпицентр военных действий. Красная лента, повязанная на его волосах, пропадает за дымом и искрами от пожара. Чимин ждет всего пару вдохов прежде, чем зажать два пальца между губ и свистнуть, окликнув собственного коня. Мальчишку пытается воззвать к благоразумию Тэхен, оказавшийся так удачно поблизости, но Чимин его не слушает, как не слушал и своего капитана. Только одалживает у какого-то новичка его оружие, подсаживаясь на Хана с одного прыжка. — Он тебя убьет, — резюмирует Тэхен снизу, заботливо поправляя волосы животного с его вытянутой морды. Чимин вдруг смеется, от чего еще свежее ранение остро щиплет в боку, но тот игнорирует боль, не показывая, что вообще ее испытывает. Перевязывает кожаный ремень вокруг правого запястья, заставляя Хана начать движение задом-наперед, чтобы развернуться. — Тогда ему нужно встать в очередь, — отвечает мальчишка, хлопая ремнем по хребту коня, веля разогнаться. Пробираясь через толпы паникующих горожан, Чимин с ужасом понимает, что мог стать таким же, как они, оказавшись в череде тех же событий. Прислушавшись к своему отцу, он бы не забрал его билет в лагерь новобранцев, не покинул бы дом и не повстречался бы с Тэхеном, с Намджуном или с Чонгуком. Поэтому, наверное, все же важно время от времени нарушать правила и отказываться от разумности в принятых самим собой решениях. Поэтому сейчас мальчишке так просто идти наперекор приказу своего капитана и двигаться за ним навстречу возможной смерти, которая заждалась его еще в том перевале под двумя метрами снега. Чимин напрягает зрение, чтобы разглядеть мужественный силуэт храброго, но раздражающе упрямого воина. Чонгука удается нагнать только по той причине, что очередной взрыв на площади разгоняет толпу и путь оказывается любезно проложенным до самых ворот замка, где императора держат в заложниках. Из-за нервов и попыток сконцентрироваться на том, как попасть внутрь распадающейся по башенкам крепости, Чонгук не сразу замечает Чимина. Первым делом он узнает лошадь и только затем самого мальчишку, вцепившегося в узкий ремень до розовых отметин на запястьях.  — Разворачивайся! — кричит поверх вибрации каменных стен, готовых вот-вот обвалиться и снести город, как карточный домик, — разворачивайся сейчас же! Если бы была возможность, Чонгук бы обязательно остановился и самостоятельно за шкирку притащил глупого мальчишку обратно туда, где тот обязательно останется жив. Но у него и без того так мало времени, что, если потратить еще немного, то оно и вовсе закончится до того, как Чонгук успеет своим мечом снести даже одну голову. Их лошадей отпугивает ракета, попавшая в рыночные ряды в нескольких метрах от них самих. Хан встает на задние ноги и Чимин, не успев перехватить ремешок, валится на землю, отбивая себе заднее место и тревожа глубокую рану за ребрами. Корчась от боли, мальчишка пытается подняться своими силами, но, когда становится очевидно, что их недостаточно, его резко хватают под локоть и выпрямляют в полный рост, словно тряпичную куклу. Разве что волосы не подправив и невидимое платьице. Чимин упрямо брыкается, безутешно продолжая пытаться кому-то что-то доказать, но Чонгук либо потерял последние остатки терпения, либо получил от этих ребячливых выходок некий иммунитет. Наплевав на то, что их могут подорвать в любую секунду, парень готовится снять кожу с мальчиковых плеч, так сильно цепляясь за куртку. Таким образом он не оставляет Чимину другого выбора, кроме как задрать подбородок и посмотреть ему в лицо, сжав толстые губы в кривую полоску. — Я не гребанная принцесса, чтобы бояться дать мне в руки оружие! — чеканит по слогам, пока Чонгук не меняется в лице ни разу, разве что морщинка между бровей становится чуточку глубже, — я такой же воин, как и ты. Ты не можешь запретить мне сражаться.  — Первая заповедь любого воина — подчиняться приказам своего командира, — заявляет Чонгук, не думая даже выпускать Чимина из колючей хватки, причиняющей больший дискомфорт от слишком малого расстояния между их лицами, нежели от ноющих костей, — который ты продолжаешь неуклонно нарушать. Почему я должен доверить тебе свою жизнь, когда ты отказываешься со мной сотрудничать?  — Потому что я не хочу прятаться за спинами тех, кто якобы сильнее меня! — машет руками, едва управляя ими под нечеловеческими тисками капитана, — за твоей в том числе. Я хочу что-нибудь сделать! Я не могу отдыхать, пока вокруг каждую секунду гибнут невинные люди. Как ты не можешь этого понять? Чонгук наконец разжимает пальцы один за другим, не чувствуя их еще какое-то время после ослабления хватки. Вместо этого подносит освободившую ладонь к чиминовой шее, подводя согнутый в костяшке указательный к впалой скуле, запачканной в золе. От прикосновения испытывает жар куда разрушительнее, чем от полыхающего повсюду пороха. Фарфоровый мальчик перед ним не дышит. Боится, а может ждет. А может и то, и другое вместе. Чонгуку осточертело бояться, так что правда горячо жалит его гортань, выбираясь наружу:  — Как ты не можешь понять, что я не могу потерять и тебя тоже? Зрачки Чимина становятся все больше и больше, отражая в их сердцевине самого удивительного человека из тех, с кем мальчишке когда-либо приходилось встречаться. В нем сила, которую видно невооруженным глазом, но, оказывается, ее куда больше там, куда никто никогда не заглядывает. Чимину невероятно сильно хочется ответить и в этот раз он наконец-то знает, что говорить, но они застряли не в то время и не в том месте. Чонгук реагирует быстрее своего подопечного, толкая его в сторону, чтобы поднять клинок и отразить направленную ему в грудь стрелу. Ему нечем подстрелить лучника в ответ, так что приходится схватить мальчишку за руку и спрятаться за развалинами, затолкав того первым в самый темный угол.  — Что бы я не сказал, ты все равно пойдешь следом? — заранее зная ответ, все равно спрашивает юноша, осторожно выглядывая из укрытия.  — Наконец-то до тебя дошло. На иронию Чонгук никак не реагирует, а вот на картину из пачки патрулирующих эту территорию громил вполне, выстраивая в уме на скорую руку стратегию.  — Я могу их отвлечь.  — Ты можешь помолчать, — резко отрезает Чонгук, пытаясь сосредоточиться заново. Неугомонный Чимин пытается обойти командира и совершить что-то непоправимо глупое, но Чонгук быстро запускает руку между его предплечьем и бедром, обхватывая за талию полукругом, прижимая к себе со спины. Лицо щекочет копна его темных растрепанных волос, завившихся крючковатыми колосками от повышенной влажности. Чонгук закатывает глаза от того, что оказался в подобном положении и в без того напряженный момент. Между делом, запах дождя, а еще горчащей лаванды и чего-то древесного от тела мальчишки заставляет мысли выстроиться в ровный ряд и прожевать каждую как следует. Несмотря на дерзость и привычку делать то, что запретили, Чимину удается в Чонгука вселить давным-давно потерянное успокоение. Нечто тоскливо родное ощущается вблизи него. Неуловимое. — Чонгук…  — Умоляю, помолчи, — юноша опускает нижнюю часть лица ему на макушку, зарываясь носом в разбросанные по скальпу пряди. Это не обязательно, но нужно ему в это мгновение. Как в тот раз в палатке, когда мальчишка спал и требовал его тепла, хватаясь ладошкой за заржавевший воздух. Чонгуку нужна эта одна единственная секунда, чтобы напомнить себе цену проигрыша, если он его допустит.  — Я хочу, чтобы ты выжил, — зачем-то шепчет очевидное, от жадности царапая на чиминовом животе послания кожей, — только поэтому я это делаю. Прости. Чимин пытается вывернуться и переспросить, что значит его еле слышное «прости», но Чонгук снова оказывается быстрее. Нажимает на одну маленькую точку между выпяченных позвонков, держа крепко за талию, чтобы тот от потери сознания не ударился о землю. Капитан бережно укладывает мальчишку в тени, где его, если и заметят, то примут за очередного покойника. Поправляет волосы, убирая их с опущенных ресниц, оставляет отпечатки везде, где может успеть, а затем уходит, не оглядываясь, ведь знает, что если посмотрит назад, то желание вернуться заколет его до смерти.

***

— Чимин… Чимин? Чимин! Тот, кому принадлежит это прелестное имя, подрывается с места резче, чем следует, немедленно ложась обратно от темных кругов перед глазами и подкатывающей к горлу тошноты. Различая рядом с собой разоблачающее копошение и тяжелое дыхание, мальчишка нащупывает рядом с коленом ледяной клинок, хватаясь за рукоять.  — Эй, стой! Это я! Удачно промахнувшись и отняв у Тэхена лишь пару лет от пережитого страха, Чимин с облегчением выдыхает и старается как следует проморгаться, дабы восстановить зрение.  — Что случилось? — осматривается по сторонам в поиске Чонгука, но конечно же его нет. Чимин вспоминает все, что произошло до его отключки и снова берется за оружие, желая выплеснуть поднакопившуюся злость хоть на кого-нибудь.  — Где он?! — с помощью Тэхена встает на ноги, обнаруживая неподалеку тех самых вражеских патрульных, напичканных деревянными стрелами до самого скелета. Намджун с группой новичков стоят в стороне, пока Тэхен в ускоренном варианте пытается ввести его в курс дела.  — И никто за ним не пошел? — не верит мальчишка, дождавшись того, как Тэхен замолчит, удовлетворенный своим пересказом. Чонгуку все-таки удалось оставить всех позади и в гордом одиночестве отправиться на верную смерть. Чимину почти смешно от того, как они с ним оказывается похожи в этой упертой и дикой самостоятельности. Но, после всех громких слов о потерях, как он мог так с ним поступить? — Мы должны ему помочь, — Чимин шагает вперед, ощущая, что рана, полученная в горах, раскрылась и пропитала всю рубашку насквозь густой кровью. Он накрывает болючий участок пятью прижатыми друг к дружке пальцами, чтобы внимательный Намджун не придал значение этому пустяку.  — Нельзя! Тэхен догоняет, хватая за угол плеча, а мальчишка вскрикивает от агонии, знакомясь с еще одним повреждением на слишком чувствительном и нежном теле.  — Видишь? — говорит, боясь лишний раз притронуться к оголенному нерву в виде человека, — ты там погибнешь.  — Я могу погибнуть и здесь, так в чем разница? — видя тэхеново замешательство, Чимин продолжает ходьбу, встречая уже на пути Намджуна, который более убедителен уже в одной своей позе.  — Не отговаривай меня. Старший смотрит ему за плечо на замолчавшего Тэхена. Поднимает плечи, набирая в легкие затхлый, прокопченный чужими увечьями воздух и отвечает односложным:  — Только, если ты позволишь нам прикрыть себя со спины. Будь они в другой ситуации, Чимин бы бросился Намджуну на шею и поблагодарил в тысячный раз то, что он всегда знает, что сказать и сделать, когда даже сам Чимин ни в чем не уверен. Но сейчас мальчишка лишь победно улыбается, кивая в скромном знаке неизмеримой благодарности.  — Берите свое оружие, — командует Намджун остальным, напоминая слишком сильно своего командира, — этой ночью нам предстоит последний и самый важный бой. За страну. За императора, — перед последней фразой Намджун снова поворачивается к Чимину, с улыбкой заканчивая, — и за нашего капитана — Чон Чонгука!

***

Избавившись от охраны императора, того выгоняют на балкон, чтобы продемонстрировать безжалостные разрушения, от которых к этому моменту пострадало непростительно много людей. Старик не дает опуститься своим острым плечам даже в момент полнейшего отсутствия надежды. Его разорванное на рукавах платье, от того что тягали слишком резко, больше не сверкает золотыми узорами под пышными китайскими фонариками, подвешенными гирляндами над городской площадью. Медвежьего склада лидер кочевников велит двум самым крепким бойцам стоять у двери в королевские покои, а сам молча играется еще недолго со своим изогнутым клинком, позволяя то и дело мелькнуть наконечником перед все таким же надменным лицом императора.  — Посмотри, что стало с твоим народом, — бесцеремонно хватает худого старика за подбородок, заставляя направить взгляд туда, куда ему хочется, чтобы тот смотрел, — они в ужасе. Разбегаются, как крысы. И некому тебя спасти, — меч упирается жертве в тазовую кость, нажимая на толстый слой шелковой одежды, под которой кости такие же хрупкие и не вечные, как и у всех остальных, — преклонись передо мной. Император игнорирует приказ, продолжая стоять на земле так же твердо, как и при любой торжественной речи на этом самом балконе. Клинок проходит глубже, разрывая пояс и собираясь вот-вот достать до голой кожи. Мужчина орет, теряя свое очень скромное терпение: — Встань на колени! Из покоев доносится скверный шум, из-за которого императора отшвыривают в сторону и делают два шага вглубь красно-золотистых стен, чтобы встретиться с летящим ему навстречу кинжалом. Мужчина уклоняется и тут же отбивает атаку меча, который уверенно держит обеими руками совсем молодой паренек. Каким бы молодым он не казался, опыт военной тактики и ближнего боя не скрыть за чистой кожей и отсутствием возрастных морщин. Чонгук напирает так, что сам себе удивляется, откуда в нем столько сил после того, что произошло в горах.  — Ты еще кто такой? — Шан-Ю еще пуще злится от того, что приходится отвлекаться на какого-то безрассудного пацана вместо того, чтобы заканчивать то, ради чего было сожжено столько территории по дороге в столицу. Чонгуку же не до разговоров. Он нападает снова и снова, забывая контролировать дыхание, от того бессилие накрывает слишком скоро. Юноша пропускает всего одну подсечку с вражеской стороны, падая на спину с ушибом парочки позвонков. Знаменитый клинок черноглазого дикаря оставляет с нажимом ему царапину поверх адамового яблока, готовясь с минуты на минуту распотрошить горло. — Ты мне кого-то напоминаешь, — вдруг проговаривает мужчина, прослеживая в молодом лице черты погибшего от его же руки генерала, — но я и так потратил на тебя слишком много времени, сосунок. В его предплечье вонзается меткая стрела, выпущенная из-под тяги очень хорошего лучника. Клинок роняется у чонгуковых ног, а сам капитан оглядывается назад только для того, чтобы испытать страх еще опаснее, чем за секунду до собственной смерти. Чимин стоит в дверях, выбрасывая лук куда-то, не глядя и, вместо него, обнажая из-за спины длинный меч. Опешивший от появления еще одного героя, лидер кочевников справляется с полученным ранением, сцепив зубы. Чонгуку хватает времени, чтобы подняться на ноги и прикрыть собой пустоголового мальчишку.  — С каких пор в армию императора набирают буйных детей? — мужчина не адресует вопрос кому-то конкретному и думает, что убийство кукольного вида мальчишки у противоположной стены доставит ему куда больше удовольствия, нежели быстрая и неаккуратная расправа над уже изрядно поднадоевшим капитаном. Чонгук понимает, что долго не протянет. Его тело неукротимо сдается с каждым новым вдохом, но защитить императора, а теперь еще и Чимина — это цель, которой плевать на его внутреннюю разруху и целостность костей. Незыблемое желание сохранить жизнь тому, который отныне значит гораздо больше, чем Чонгук когда-либо мог представить, оно ломает изнутри еще сильнее, чем полученные шрамы. Падая с ног далеко не в первый раз, командир проклинает сбитую с ритма поступь за своей спиной. Чимин слепо несется спасать, а ведь все должно быть ровно наоборот.  — О чем ты думал? — мальчишка подставляет раскрытую грудь в приглашении Чонгуку опереться, когда над ними стоит грозой самая большая опасность из всех.  — О том, чтобы ты остался в живых, — Чонгук пытается встать, продолжая лишь делать своему побитому организму лишь только хуже. Следующий удар приходится уже на мальчишку, ведь капитан Шан-Ю больше не интересен. Чимин поднимается с колен, вспоминая все уроки ближнего боя, который Чонгук ему преподавал в лагере, но тех двух недель явно недостаточно, чтобы победить этого монстра. — Для кого ты жертвуешь жизнью? — мужчина решает спросить перед тем, как сделать последний удар, — для этого никчемного старика? — указывает на императора, который от нанесенного ему толчка ранее также обессилел окончательно, — или… — у того неожиданно чернота в глазах рассеивается. Так происходит, когда сознание проясняется пониманием. Он обходит Чимина стороной, разглядывая сгорбившегося от боли командира отряда за его тонкой, изящной фигурой.  — Ох… любовь, — мужчина скалится еще коварнее, чем когда-либо прежде, не веря в свою удачу, — какое замечательное чувство, не правда-ли? У Чимина рубашка на животе полностью выпачкана кровью. Перед глазами едва ли можно целиком разглядеть противника, но мальчишка только много-много моргает, чтобы удалить с глаз пелену. А грузный голос доносится как будто бы из его собственного подсознания, продолжая издеваться:  — Он так сильно хочет тебе помочь, — смотрит на Чонгука, до сих пор борющегося со своей слабостью, — но не может. Что ж, — поднимает клинок, заскучавший за бездельем, — я должен быть милосерден, верно? Пора прекратить его попытки. Чимину удается перекрестить их мечи, отразив первую атаку. Руки нападавшего вдвое толще мальчиковых. А его физическая подготовка и вовсе опережает на года. Чимину максимум удастся задержать его еще на пару минут до того, как лезвие расковыряет ему уже открытую рану, закончив начатое. В этой суматохе не удается распознать кто именно: может совершивший ошибку в геолокации враг, а может кто-то из союзников, но одна из ракет задевает носом крышу балкона, устраивая фейерверк из китайских фонариков и догорающих поверх серого дыма искр. На Шан-Ю обваливаются раздробленные доски с крыши, сбивая на время с толку. Этих коротких секунд Чимину хватает, чтобы направить дрожащее от волнения в его пальцах лезвие клинка тому прямо в сердце, пронзая насквозь. Черные глаза глядят, не моргая, на испуганного мальчишку, убившего впервые в своей жизни. Чимин отпускает рукоять, отряхивая руки, как будто бы те уже по плечи в чужой крови. Поверженный лидер заторможено шагает назад, еще до конца не осознавая, что только что произошло и от чего вдруг дышать стало невыносимо, словно в легких один лишь красный огонь, выходящий наружу со стороны пробитого позвоночника. Он цепляется за выступ и разбитый ударом забор. Падает вниз, умерев скорее всего еще до падения на землю. У мальчиковых ботинок лежит его изогнутый, один в своем роде меч. Чимин его обходит, боясь, что невидимая рука поднимет его вверх и отомстит, снеся голову с плеч. Мальчишка возвращается к Чонгуку, который к этому времени уже кашляет кровью из отбитых внутренностей, но, несмотря на все, живой и теплый.  — Император, — говорит он Чимину, понимая, что если попытается снова подняться, то это будет его последняя попытка. Тот кивает и лишь проскальзывает побитыми пальцами тому по костяшкам, сбегая в другой конец декораций, где старик следом потихоньку приходит в себя. Война закончилась. Они победили. Но что теперь?

***

Император награждает всех героев по-отдельности, пока горожане пытаются собрать себя заново и отпраздновать общую победу, оставив на миг несправедливое чувство огромной потери, которое отныне живет в каждом доме, не спрашивая разрешения. Чимин получает свою медаль и долгожданное признание от людей, с которыми начинал этот тернистый путь. Он получает также приглашение от самого императора вступить в ряды его личной охраны, но любезно отказывается по той обыкновенной причине, что сильнее всего его сейчас тянет домой, к родным, лица которых он, еще совсем недавно был уверен, что никогда больше не увидит.  — Ваше величество, — Чимин кланяется, не успевая заметить застывшую в воздухе костлявую ладонь старика, просящего его молча этого не делать. Разве должен герой кланяться? Тот просит подойти своего советника, которого мальчишка не видел с той решающей ночи в лагере. Именно с нее все пошло наперекосяк. Он передает императору знакомый до боли меч. От его вида у Чимина до сих пор внутри леденеет кровь.  — Возьми его, — говорят ему, не оставляя выбора. Чимин забирает клинок, впервые наблюдая его с такого близкого расстояния. Он восхитителен в своей уникальности, но страшно представить, сколько жизней отнял, находясь в руках чудовища.  — Спасибо, — одними губами благодарит тот, опуская оружие вниз и все равно делая поклон, который его просили не делать.  — Если ты однажды передумаешь и вернешься в столицу, тебя всегда встретят, как настоящего героя. Мое предложение не имеет срока годности. Ты волен принять его, когда будешь готов. На этом император откланивается, уводя за собой дюжину следовавших за ним по пятам и одетых в платья мужчин. Советник что-то шепчет Чонгуку, кой-все это время стоял в стороне со своей собственной наградой и выглядящий теперь куда лучше, нежели там на балконе разрушенных покоев. Парень кивает на что бы ни было ему сказано втайне от других. Они переглядываются, но внимание Чимина вновь оказывается перетянуто на кого-то другого. В этот раз — изрядно расстроенным Тэхеном, который понимает, что пора прощаться. Мальчишка хочет пожать руку, но тот заключает его в хрустящие объятия, вынуждая упереться ладонями в широкие плечи, чтобы хоть откуда-нибудь достать кислород.  — Мы еще встретимся, — обещает ставшему таким родным юноше, сдерживая слезы. Еще сложнее оказывается прощание с немногословным Намджуном, который не делает ничего, пока Чимин сам не утыкается лицом ему в плечо, передавая этим жестом все благодарности разом, за которые он никогда не сможет рассчитаться.  — Ты это сделал, — говорит Намджун, приглаживая его непослушные волосы на голове. Чимин отнимает мокрый нос от пропахшего дымом ворота, поправляя:  — Мы сделали. Намджун улыбается, щипая его за левую щеку, не собираясь спорить:  — Мы. Сокджин выделяется больше других, сначала убедившись, что не причинит вреда большому количеству повреждений на этом маленьком теле, и только после этого обнимает с таким размахом, как мама медведица обнимала бы своего медвежонка.  — У тебя есть в деревне тот, кто будет обрабатывать твои раны? — не забывает поинтересоваться, когда Чимин уже не знает, куда деть заботу, которой его закармливают люди вокруг. Гарантирует с такой уверенностью, что у Сокджина никак не может оставаться сомнений.  — Заботься о Тэхене, хен, — тихонько просит сам, чтобы приятель, занятый в это время параллельным прощанием с Ханом, не расслышал. К Чимину даже подходят те самые задиры, что смеялись над ним первые дни в лагере. Между ними не остается никаких обид. Они жмут руки, будто старые друзья и мальчишка уверен, что те больше не позволят себе когда-либо над кем-нибудь еще смеяться. Война вытворяет с судьбами ужасающие вещи, но, вместе с тем, она и меняет людей к лучшему, заставляя отныне ценить каждое слово и каждый поступок, который мы скажем или совершим в отношении других. Последним остается Чонгук, и Чимин до последней секунды не уверен в том, что хочет ему сказать, как в случае с остальными. Они стоят друг напротив друга. Больше не капитан и его подчиненный, а только люди, прошедшие вместе, рука об руку настоящий ад. И что говорить в таком случае? Вряд ли подойдет дежурное: «был рад познакомиться».  — Я… — Я… Начать вместе говорить — не лучшая идея. Они смеются так же неловко, как и одинаково, будто в зеркальном отражении, перебирают пальцы на руках, заламывая их с неестественным треском.  — Ты хорошо поработал, — выговаривает Чонгук, догадываясь уже погодя, насколько не к месту прозвучал этот сдержанный комплимент. Если бы он был озвучен неделей раньше — могло бы сработать, но не теперь, когда Чимин между каждым своим вдохом слышит когда-то брошенное своим командиром в центре военных действий: «я хочу, чтобы ты выжил». Но Чонгук не торопится что-то добавить. Он не уверен еще больше Чимина и именно поэтому мальчишка решает не совершать ту же глупость. От того не говорит ничего. Встает в стойку, прощаясь с Чонгуком в последним раз, как со своим капитаном. И уходит. Хан встречает его куда теплее, тычась мордой в шею. Мальчишка забирается ему на спину, оглядывая напоследок лица, отпечатавшиеся татуировками ему на сердце. Красивое лицо Чонгука эти диковинные иероглифы раскалывает где-то по самой середине, потому что, Чимин уверен, помнить его будет невыносимо. Но забыть, как оказывается, еще страшнее, чем проиграть войну.

***

Дорога домой, она всегда проложена в первую очередь нашими самыми первыми воспоминаниями. Вот мы впервые упали и разодрали коленку, да с такой силой, что пришлось потратить сразу четыре подорожника и целую ладошку слюны. Вот отец учил нас плавать, и мы задыхались уже только над водой, потому что до чертиков боялись, что папины сильные руки перестанут держать нас крепко-крепко и нас потянет ко дну, которое холодное, темное и неизвестно, что нас там ждет. Вот мы глупые и запертые в себе от каких-то выдуманных обид, которые сами же себе и насочиняли. Вот мы боимся, плачем, задыхаемся от счастья и в следующую же секунду уже от тоски. Вот нам десять, а через мгновение двадцать с хвостиком. Дорога домой пропитана сожалениями и страхами, от которых никто не излечит. И никакой подорожник не сможет прикрыть те многочисленные язвы, что в нас бороздились с самого рождения. И вот когда мы по этой тропе ступаем уверенно, все еще не зная наперед, с чем придется столкнуться впереди, но не боясь никаких штормов, даже если те заложат нос и уши, накроют с головой, оставив мокрыми, продрогшими, выпущенными с отцовских рук куда-то в центр урагана — вот только тогда эта коварная дорога с множествами перекрестков приведет нас обратно домой. В дом, по которому так болела душа. К которому когда-то запустили по реке бумажную лодочку в надежде отыскать путь назад. Чимин знает, что он дома, когда до его обветренной кожи на лице достают ярко-розовые густомахровые лепестки соцветий японской вишни. Он понимает, что там, куда все это время просилось нутро, когда песчано-глинистая почва сада под ногами встречает его плакучей черемухой и свисающей дугой кроной самого старого дерева этой местности. У мальчишки отпадают последние сомнения, когда на деревянной скамейке под бронзовой листвой он видит своего терпеливого и не теряющего надежду отца. Его старая палка стоит рядышком, с гордо вздернутым к солнцу крючковатым носиком. Чимин двигается не спеша, боясь напугать, ведь они не виделись почти месяц. Больше тридцати дней губительной неизвестности о судьбе единственного ребенка, которого не углядел, не уберег. Мальчишка падает на колени сразу, как старик все же замечает волнительно дрожащую тень, надвигающуюся на него тихими шагами. Чимин укладывает меч, доставшийся ему за победу над самой могущественной армией кочевников за всю историю страны, как будто бы даже теперь пытаясь что-то доказать. А ведь его и тогда никто не просил. Мужчина, не веря, протягивает обе ладони к родному личику сына, падая вслед за ним на собственные дряблые колени, которые и без того касались земли непростительно много раз. Чимин начинает плакать еще до того, как лицом ложится на грудь, которая укачивала его с рождения. Пройденная босыми ногами дорога до дома больше не кажется испытанием. Она — само благословение, ведь в конце пути дети все-таки вернулись к своим родителям. Они разговаривают много часов прежде, чем Чимин замечает напавшие на деревню шероховатые сумерки. Тысячу раз просит прощения и столько же повторяет ничуть не потерявшее значение «я тебя люблю». Его отцу и не нужно говорить вслух о гордости, которая переполняет, перебрасываясь за края. Чимин видит это в его глазах — добрых, нежных, так похожих на его собственные. Мужчина оставляет сына только для того, чтобы позвать всех родственников и объявить во всеуслышание, что его мальчик вернулся с войны. И не так важно, что героем. Совсем не важны его заслуги, а важно только то, что, черт возьми, вернулся живым. Сад напевает апельсиновыми от заката кронами о том, что рады принять его назад. Мальчишка подтягивает пальцы до шеи, нащупывая подвязку с медалью, которая, если задуматься, не значит ничего. Это пустышка. А настоящее сокровище, которое тот приобрел в этом путешествии — люди, и только они. Вместе с этими мыслями невольно вспоминается один конкретный человек и первое впечатление, что так четко и громко отразилось в мальчиковой памяти. Вспыльчивый и непостоянный, но чуткий и справедливый. Невозможно придумать более достойного капитана, за которого умереть — награда. Чимин отпускает потеплевший медальон, решая слишком поздно о том важном, которое бы озвучил ему в тот последний раз перед императорским дворцом. Слова, которые они так друг другу и не сказали.  — Сынок, — отец возвращается, опираясь на палку еще сильнее, чем прежде, видимо нога за это время стала болеть еще сильнее, — к тебе гости. Чимин поднимается со скамейки, сбрасывая со штанины ломкие по своей природе лепестки сакуры. Твердит себе, что всенепременно справится со встречей десятков дальних родственников, но с каждым шагом становится все меньше уверен в этом убеждении. Только сейчас накрывает осознание того, как нечеловечески он устал. Только бы эта встреча не затянулась до утра. Отец вдруг уводит его от крыльца у дома, где должно быть собралась толпа, а отводит к заднему двору, где людей нет вообще. Кроме одного.  — Мы с мамой будем в доме, — шепчет ему отец, сжимая плечи с таким же отчаянием, с каким встречал его часами ранее. Наверное, ему будет трудно привыкнуть к тому, что Чимин вернулся с концами и его больше не нужно ждать бессонными ночами. Мальчишка дожидается, пока мужчина скроется за воротами и только затем делает шаг вперед, сразу же протягивая руку к крепкой груди и свежим накладкам на форме. Теперь уже не капитана, а генерала.  — Генерал Чон Чонгук, — лепечет он, не веря. Чонгук смущенно заносит одну руку за голову, где та же самая красная лента движется волной за пассатом, а пучок темных волос никогда прежде не казался более привлекательным. Чимину несомненно есть, что сказать, но только в этот раз, он хочет, чтобы Чонгук сказал это первым. Потому спрашивает:  — Что ты здесь делаешь? Мальчишка в настоящем восторге уже от того, что Чон Чонгук — стена из мышц и настоящая машина для убийств на службе у императора, млеет не перед кем-то, а именно перед ним. Как обычный, задумывающийся о каждом своем слове подросток, переживающий самую первую влюбленность. А может уже к этому моменту любовь?  — Я забыл тебе сказать, — говорит так быстро, что Чимин с трудом поспевает за смыслом. Делает снова шаг вперед, понимая, что еще чуть-чуть и они столкнутся носами. Только для этого Чимину еще дополнительно придется подняться на носочки. Не так, чтобы он был против. — Сказать что? — помогает, потому что боится, что если пройдет еще чуть больше времени, он не выдержит и сделает все сам, — что я хорошо поработал? — передразнивает бывшего капитана, разбавляя напряжение косой улыбкой.  — Нет, — Чонгук мотает головой, но тут же поправляется, — то есть да, ты хорошо…  — Чонгук, — мальчишка касается пальцами обеих рук пылающей кожи на его щеках, ударяя, чтобы помочь ему прийти в себя, — для чего ты пересек всю страну и забрел в эту Богом забытую деревню? — дает последний шанс, надеясь на то, что Чонгук им воспользуется с умом. Но тот не использует слова, и, наверное, это даже к лучшему. Потому что долгожданный поцелуй выходит гораздо красноречивее любых слов. Чонгук опускает руки на мальчиковую талию, прикасаясь к этому человеку наконец-то так, как хотелось уже много-много ночей. Чимин задыхается от слез ему в губы, перебирая ногтями ленточку в его волосах, а за закрытыми глазами случается вся жизнь, которая у них еще будет впереди. И она такая волшебная, такая красивая и счастливая, что под ногами нащупывается долгожданная земля с феерическим пониманием, что: нет, это не конец, это — начало.