Клетка

- В клетку! – воскликнул Брут, приставляя осиновый кол к шее Гоголя. – Или я убью его. Александр Христофорович заскрипел зубами, но послушно бросил саблю и с поднятыми руками медленно зашел за решетку. Он сам убьет это ходячее Евангелие, если тот посмеет причинить писарю хоть малейший вред. - Ключи, - Брут вытянул деревянную кисть и поймал брошенные Бинхом ключи. - И что дальше? – громко вопросил Александр Христофорович, скрестив руки на груди. К изумлению следователя, Хома, подталкивая Гоголя в спину свободной рукой, подвел оцепеневшего Николая Васильевича к клетке, а в следующую секунду писарь, получив смачный пинок, влетел в камеру и впечатался лицом прямо в грязный пол, при этом сбив с ног Бинха. Брут в мгновение ока закрыл дверь, запирая ее на замок. - Мерзавец, душегуб, - процедил следователь, поднимаясь. – Ох, я тебя достану… - Не будь духом твоим поспешен на гнев, потому что гнев гнездится в сердце глупых; «Книга Екклезиаста», - не моргнув глазом, промолвил Хома и положил ключи на стол. – Мне нужно завершить обряд. С этими словами Брут спешно ретировался. Бинх зарычал от бессилия, сжимая в пальцах прутья клетки, словно пытаясь их раздвинуть и выйти на свободу. - Это все из-за вас, Николай Васильевич, - набросился на писаря следователь. – Если бы я его дожал, он бы поостерегся так манипулировать нами. - Ничего бы он не поостерегся, - Гоголь смотрел пустыми глазами в пол. – Он бы сделал то, что сделал, даже если бы ему пришлось убить нас обоих. Писарь прижал ладонь к шее, почти тут же отнимая ее и смотря на свою руку. На пальцах осталась кровь. Совсем немного, по сравнению с кровавыми убийствами, происходившими вокруг, но это мгновенно охладило пыл Бинха. - Покажите шею, - нахмурился он, присаживаясь на корточки перед писарем. Тот недоуменно посмотрел на следователя, но Бинх сам потянулся к вороту гоголевской рубашки и отодвинул его немного. Осиновый кол действительно оставил царапину, на почти белой коже писаря казавшуюся настолько контрастно ярко-алой, что следователь испугался не на шутку. «Если это серьезно, я убью этого негодяя Брута!» - Нужно перевязать, - дернулся он. - Александр Христофорович, - Гоголь смотрел на него обескураженно. – Не надо, это просто царапина. Бинх почувствовал, что у него мелко трясутся руки – то ли от страха, то ли от бессильного гнева на Хому, и поспешил скрестить их на груди. - А если это серьезнее, чем царапина? – сурово нахмурился он. «Я очень боюсь, что с тобой что-то случится». - Очень в этом сомневаюсь, - Николай Васильевич пожал плечами. – Давайте лучше подумаем, как нам выбраться отсюда. - Никак, - разрушил все его надежды Бинх и присел рядом с ним на лавку, - здесь все очень прочно, разрушить не получится, запасных ключей у меня не имеется. Придется сидеть здесь и ждать, пока нас освободят. Гоголь покачал головой и снова уставился в пол, что-то обдумывая. «Что же у тебя на уме?» Бинх поймал себя на том, что пристально разглядывает идеальный профиль писаря. Не Бог весть что, нужно срочно переключиться на что-то другое. Вся обстановка, несмотря на общее напряжение, действовала на следователя очень странно. Эмоции словно обострились, и сейчас думать о чем-то или ком-то, кроме Гоголя, сидящего рядом, было крайне сложно. Все проблемы – отправка девиц на заброшенный хутор, Хома Брут и его чертов обряд, «зверь» - все это отошло на второй план. - Александр Христофорович? – вернул Бинха с небес на землю голос Гоголя. Следователь моргнул, фокусируя взгляд на писаре. Слишком близко. – Все в порядке? - Угу, - как завороженный, кивнул Бинх и, кажется не до конца осознавая, что происходит, потянулся к шее писаря, слизывая выступившую из царапины кровь. Гоголь дернулся и отшатнулся. - Что с вами, Александр Христофорович? – испуганно спросил он. - Вам не нравится? – поднял бровь Бинх. - Нет, - почти честно ответил Гоголь. Следователь уловил тень сомнения в его интонации и усмехнулся. - Мы все равно заперты здесь. И кто знает, как надолго. Не бойтесь, Николай Васильевич. Бинх подвинулся к покрасневшему и уже почти свалившемуся с лавки писарю, и положил руку на его бедро, сразу же ведя выше. - Ну же, Николай Васильевич, - хрипло проговорил он на ухо Гоголю. – Вам же нравится. Гоголь с каждой секундой краснел все больше, как молодая девица. Не то, чтобы у него никогда не было чего-то подобного, правда, не с мужчинами. И отрицать влечение к следователю было бы глупо. И тело его уже отзывалось на ласки Бинха… но все же, все же. Не так он представлял это себе, но именно такие видения преследовали его уже неделю. Именно поэтому он не захотел целоваться с Оксаной на запруде, поэтому так долго отрицал чувства Лизы. Не они волновали его. Бинх тем временем тяжело дышал ему в ухо, лаская писаря через одежду и явно собираясь продолжить. - Нравится… - еле слышно прошептал Гоголь, подаваясь навстречу движениям следователя. Для Бинха это послужило толчком к действию, и он свободной рукой взял писаря за подбородок и развернул к себе, целуя глубоко и страстно. - Александр Христофорович, - оторвался на секунду от его губ Гоголь. – Вы можете… Бинх понял его с полуслова, и аккуратно опрокинул писаря на лавку, оказываясь сверху. Наскоро стянул с себя и Гоголя портки, смочил слюной палец и осторожно вставил, растягивая. Николай Васильевич поморщился, но следователь наклонился к нему, целуя, и Гоголь вскоре забыл о боли, и второй и даже третий палец не показались ему чем-то запредельным. Вскоре Бинх понял, что пора, и, вытащив пальцы, вошел. Гоголь под ним забился, как пойманная бабочка, и вскрикнул. - Тише, тише, - успокаивающе произнес следователь, - сейчас пройдет. И действительно, через какое-то время Гоголь уже сам двигал бедрами навстречу Бинху, стоная все громче и громче, так, что Александру Христофоровичу пришлось закрыть ему рот: - Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? И Бинх мог поклясться, что столько похоти, сколько было в направленном на него взгляде Гоголя, он не видел еще никогда. Это стало последней каплей, и он, зарычав, кончил внутрь Николая Васильевича. Через пару мгновений излился и Гоголь, в изнеможении обмякая на лавке. Бинх вышел, рукой вытирая все следы, и еще раз поцеловал писаря. - Надо бы одеться, - смущенно – Господи, он все еще может смущаться после того, что только что было! – проговорил Николай Васильевич. Они молча натянули портки. Бинх повернул голову к писарю и увидел на его лице отражение собственной улыбки. Вдруг в дверь постучали, и следом за стуком зашел Тесак. - Александр Христофорович, Николай Васильевич! – воскликнул он, подбегая сначала к столу за ключами, а потом к клетке и открывая замок. – С вами все в порядке? - Да, все в порядке, - кивнул Бинх, выходя, - только Николаю Васильевичу нужно все же осмотреть царапину на шее. Он стоял спиной к писарю, но знал, что тот улыбнулся. А Тесак только мысленно перекрестился. Ведь ни Гоголь, ни Бинх не видели и не ведали, что он уже заглядывал сюда ранее – случайно и без стука. Но об этом Тесак не расскажет никому.