Smoke

***

Кацуки с ноги распахнул дверь и ворвался в раздевалку. Громко выругался, прожигая взглядом всех, кто там находился, пока не выцепил, наконец, знакомый зеленый костюм. — Деку, какого хрена ты обрушил здание? На самом деле, на здание ему было плевать, как и на окружающие постройки, на владельца, собственную и чужую безопасность, и еще чертову кучу бесполезных вещей. Просто было жизненно необходимо к чему-нибудь прицепиться. И если бы не было рухнувшего недостроя, то Кацуки обязательно вцепился бы во что-то другое — в разговор на последнем интервью, в поведение или в детали нового костюма. Точно не в помолвку, кольцо и Урараку, мать ее, Очако. Деку в дальнем углу развернулся, поднял на него взгляд, прищурился и быстро облизал разбитые губы. Выдохнул — слишком, блять, понимающе. Ублюдку никогда не требовалось больше минуты, чтобы проанализировать его, залезть в голову и разворошить там все. И это тоже бесило — будто Кацуки был тупым животным, чье поведение запросто можно было просчитать. Нихрена подобного. Между ними было метра четыре пространства, две скамьи и пять человек, и Кацуки понял, что не может даже сфокусироваться на лицах, настолько чесались кулаки, и полыхало в груди, мешая жить, дышать, думать. Мешая обратить внимание на что-нибудь, кроме блядского зеленого цвета. Кацуки быстро исправил собственное упущение, посмотрев в лицо каждому из присутствующих так внимательно, что те сразу засобирались на выход. Кто-то — кажется, работавший с ними Каминари — проходя мимо, хлопнул его по плечу с тихим: «Не разнесите тут все». Деку продолжал стоять у шкафчика в своем расстегнутом костюме. Смотрел, внимательно прищурившись и поджав губы, и явно никуда не торопился. Как только дверь закрылась в последний раз, Кацуки сорвался с места — в три прыжка преодолел расстояние, схватил Деку за грудки, сжав в кулаках края молнии, и впечатал в длинный шкафчик так сильно, что приоткрытая дверца жалобно лязгнула. — Каччан, — глухо попытался достучаться Деку, и сам же себя оборвал, не закончив, устало откидываясь затылком назад — знал ведь, что это бесполезно. Только не сейчас. Кацуки и сам не мог понять, почему, зачем они вообще это делают, да еще и так — зло и дико, украдкой, как какие-то воры. Но Кацуки не мог иначе, потому что каждый — каждый! — гребаный раз обещал себе, что этого больше не повторится. Что этот — точно последний. И из раза в раз, снова — замечал, притягивался, словно магнит, цеплялся на пустом месте, ругался, толкал Деку — к шкафчикам, на скамейку, к стенке душевой, к кирпичной кладке в подворотне. И умирал. Чтобы воскреснуть снова, после взрывающего сердце безумия, отряхнуться от наваждения и пообещать себе, что больше — никогда. Что заставляло Деку отвечать и добровольно подставляться, позволяя все это, было загадкой. Но об этом Кацуки вообще старался не думать. Не брать в голову, не осознавать и не понимать. Потому что это было слишком, и от таких мыслей опасно тянуло безвозвратностью. Сейчас все было иначе — Деку был не в настроении. Совсем — и это чувствовалось, витало неуловимой дымкой, легко читалось по его чертовому лицу. На задании погибли люди, и в этот раз это было его ошибкой, которую он осознал, когда ничего уже нельзя было исправить. Маленькая осечка, неправильный расчет, и — двенадцать трупов, трое из которых — подростки, которым не было даже четырнадцати. Меньшинство, погибшее во благо большинства. Это была цена, которую пришлось заплатить за временный шаткий мир, но этот факт ни капли не облегчал тяжести вины за чужие потери. Ни одной из множества — Кацуки по себе знал. Но он пришел сюда точно не затем, чтобы разбираться с проблемами задрота в героике. Судя по последнему интервью Деку, этот раз рисковал стать по-настоящему последним. Кацуки был не в настроении всегда, поэтому состояние Деку принципиально ничего не меняло. Напряжение между ними висело в воздухе, ощущалось кожей, кипятком бежало по позвоночнику, концентрируясь зудом где-то на подкорке мозга. Кацуки почти ощутил запах горючего газа — едкого и взрывоопасного, душной пеленой заполняющего тесную раздевалку, горло и легкие. Этому газу не хватало только хорошей искры, а в этом Кацуки не было равных. Деку же просто смотрел куда-то в сторону, расслабленно обмякнув в его руках. Позволяя, не оправдываясь — опять. Кацуки приблизился к нему и зашипел прямо в лицо: — Какого хрена? Имея в виду совсем не последнюю провальную операцию. Деку, наконец, перевел на него взгляд, дернул ртом и уставился, не моргая — устало и мрачно, с молчаливым вызовом. Поднял руки, слабо сжал запястья. Кацуки снова приложил его об шкафчик и почти закричал: — Какого хрена?! Деку не отвечал, и это бесило больше всего — тишина и молчание, блядское деланное равнодушие. Кацуки резко отпустил его, зарычал, с силой размахнулся и вбил кулак в перчатке рядом с его лицом, проминая дверцу. Боль отрезвляла, но недостаточно — если бы было достаточно, Кацуки не пошел бы сюда сразу, как узнал. Кацуки бы вообще никогда не вляпался в это дерьмо — ни единого раза. — Ты и своей Урараке так же не ответишь, если она спросит, а? Прямо на вашей гребаной кукольной свадьбе? На секунду сквозь мрачную маску проступил другой, привычно испуганный, растерянный и живой Деку. А потом в его глазах мелькнуло что-то темное, он коротко замахнулся кулаком с блеснувшим на пальце кольцом и ударил. Кацуки даже не попытался увернуться или заблокировать — удар прошел по щеке, металл оцарапал скулу. «Слабо, — подумал он, сплевывая кровь, — пожалел, сука». И оскалился в ответ, сжимая кулаки и одной яркой искрой подрывая все скопившееся напряжение, сжигая пространство между ними. Если остальным людям нужен был воздух для того, чтобы дышать и жить, то Кацуки необходим был дым — едкий, густой и черный. Всепроникающий, смертоносный, как от настоящего пожара — внутри проклятого Деку. Или в собственной душе. Они сцепились без причуд, яростно и грязно, словно шавки в подворотне, и Кацуки успел несколько раз заехать по ребрам и ненавистной веснушчатой роже, прежде чем тот снес им две скамейки и прижал к шкафчикам с другой стороны. Деку сверкал глазами, хмурился и дышал со свистом. Грудная клетка вздымалась быстро и рвано, на скуле начинал наливаться синяк — Кацуки неплохо его приложил. — Почему ты такой, Каччан? Голос прозвучал надтреснуто, и Кацуки поморщился — как был слабаком, так и остался, даже сейчас, даже с таким лицом. Так нихрена и не определился, что ему нужно — ничуть не лучше самого Кацуки, хренов герой номер один. Было до тошноты противно — от гадкого Деку, от себя, от ситуации. Омерзительно горько. Он уже сотню раз обещал себе, что больше такого не повторится, и все равно шел на поводу — у бесящих с детства идиотских зеленых глаз, у смелости, граничащей со знакомым безумием. У веснушек, шрамов на руках и хриплого «Каччан», которое никто больше не слышал. У блядского ненавистного Деку, отравляющего ему жизнь столько, сколько он себя помнил. — Какой — такой? — прорычал Кацуки в ответ, дернувшись, но Деку держал крепко. Он скосил глаза на руки, сжимающие его запястья, и увидел блеклое свечение — тот подло использовал причуду, добавляя себе преимущество. — Такой!.. — Деку почти всхлипнул, запнувшись. — Зачем ты так со мной? Я столько раз спрашивал, пытаясь понять, и ты все время… Я просто хочу знать наверняка! Хочу по-нормальному! Мне больно! Кацуки хмыкнул, хотя хотелось рассмеяться — злым, отчаянным смехом, прямо в его виноватое лицо. Выплюнуть, как сильно ему на самом деле наплевать — и на Деку с его тонкой душевной организацией, и на его репутацию, и на кольцо, и на их с Ураракой сраную свадьбу, о которой он только что случайно узнал из интервью. Хотелось обозвать, унизить, втоптать в грязь этого лицемерного ублюдка, как раньше, но Кацуки не успел, подавился словами — Деку его поцеловал. Вжал в шкафчики всем весом, прижался грудью, почти укусил — так же яростно, как до этого дрался. Так зло и болезненно, что Кацуки просто не смог остаться в долгу и ответил. Деку отпустил его руки, и Кацуки вцепился в его плечи задымившимися ладонями, чувствуя во рту металлический вкус чужой крови. Запахло паленым — он прожег зеленую ткань костюма и наверняка обжигал Деку, но им обоим было на это наплевать. Деку шарил руками по всему его телу, цеплялся за застежку штанов и в нерешительности отдергивал руку, будто та была раскаленной. Кацуки разорвал поцелуй, вытер перчаткой рот и презрительно цыкнул — все было как обычно, даже сейчас ничего не изменилось. Гребаный Деку был смелым, отчаянным, решительным — кучей разных идиотских и неправдивых слов, которыми его называли в СМИ, — но рядом с ним он превращался в тупого барана, не способного разобраться в собственных желаниях. — Ненавижу, — зло прошептал Кацуки, поймал взгляд зеленых глаз напротив и сам щелкнул пряжкой ремня. У Деку словно сорвало невидимый стопор — он снова прижал его к шкафчику, горячо выдохнул куда-то в щеку, стягивая с него штаны вместе с бельем, и резко приподнял, упирая спиной в холодный металл, вклиниваясь между разведенных коленей. Штаны повисли на одной ноге, Кацуки рыкнул и сильно укусил его за язык — он ни разу не позволял Деку быть сверху до этого, и не собирался позволять теперь. Тот задрожал, притерся торчащим сквозь белье твердым членом к внутренней стороне бедра и перехватил его под колени, прислоняясь теплой грудью. — Пожалуйста, Каччан. Всего один раз. Кацуки скрипнул зубами и ощерился, стискивая пальцами его обожженные плечи. Деку вздрогнул и снова прикоснулся к губам — лизнул, выдыхая, и повторил тихо: — Пожалуйста… Вместо крови по венам бежал кипяток, сердце стучало как бешеное, и у Кацуки уже стоял так, что он готов был почти на что угодно. Мерзкая, привычная реакция на привычную ситуацию, на гребаного Деку — как всегда. Ему очень хотелось избавиться от этого всего, и было уже даже плевать — как. Поэтому он откинулся затылком на металлическую дверцу и глухо прошипел: — В моем кармане. Деку перехватил его ноги и полез в карман — за смазкой, которую Кацуки сам же и притащил. Обманывая сам себя, что она оказалась там сама, и если и пригодится, то только потому, что Деку до дымящихся ладоней хотелось отодрать так, чтобы тот умолял. Как не стал бы умолять свою Урараку. Как не стал бы умолять никого, кроме Кацуки. Он прикрыл глаза, почувствовав скользкие пальцы внутри, и поморщился, задерживая дыхание, инстинктивно сжимаясь — ощущения были странными, неприятными, но терпимыми. Не больнее тех ударов, которые они только что друг другу нанесли. И точно не больнее всех тех ран, что они всю жизнь друг другу наносили. Деку тихо шепнул ему в ухо: «Пожалуйста, постарайся расслабиться», и толкнулся — в противовес словам, грубо и отчаянно, снова удерживая его на весу двумя руками. Кацуки задохнулся от резкой боли, совсем потеряв способность дышать, и зашипел ругательства. Деку вошел до конца и начал двигаться — без перерыва, не давая времени привыкнуть, наверняка причиняя боль и себе. Кацуки чувствовал горячую кожу, с тихими шлепками ударяющуюся о бедра — вот оно, значит, как ощущалось каждый раз для него. Точно не стоило того, чтобы плакать как маленькая девочка. Когда наконец-то смог вдохнуть, Кацуки хрипло усмехнулся: — Слабак. Деку вздрогнул и сжал пальцы на его бедрах, ускоряясь и вбиваясь сильнее. Запах воображаемого дыма забивался в нос, заставлял слезиться глаза, раздражал ободранное от хриплого рычания горло. Деку горел — глубоко и сильно, прогорая до самого центра, до самых костей, самой сути. Терял контроль, терял лицо, насаживая Кацуки на себя, оставляя синяки — яростно и совсем не нежно, почти не беспокоясь о нем. Наконец-то не сдерживаясь, по-настоящему. Как никого другого. Шкафчик за ними ритмично скрипел, содрогаясь от каждого толчка и рискуя завалиться, и это наверняка было слышно в соседнем помещении. Кто-нибудь мог войти — дверь в раздевалку не закрывалась изнутри, но Кацуки было настолько наплевать, что он бы даже не позволил Деку остановиться, если бы это произошло. Скрестив ноги на пояснице и вцепившись одной рукой в плечо, он укусил его за оказавшееся рядом ухо, вырывая громкий всхлип. Сжался, заставляя Деку застонать, и свободной рукой стиснул собственный член, двигая ладонью и подстраиваясь под ритм. Он хотел чувствовать все целиком — каждое движение, каждый взгляд, каждый стон. Кацуки отлично разбирался в огне и пожарах — и сейчас собственное пламя сжирало Деку дотла, не давая шансов выбраться живым. И он хотел это запомнить. Они кончили почти одновременно — и Кацуки не видел ничего, кроме застилавшего глаза дыма, до крови закусывая губу, чтобы не застонать. Деку сорванно дышал, уткнувшись лицом в его плечо, продолжая удерживать на весу, и вдруг тихо прошептал: — Прости меня. Я и Урарака… Просто… — Пошел ты, — прорычал Кацуки, перебивая, и оттолкнул его, опуская подрагивающие ноги на пол. Он не хотел слушать, ему было не важно, за что Деку просил прощения — Кацуки не собирался об этом думать, ему не нужны были его поганые извинения или тупые оправдания. Ему вообще ничего от Деку не было нужно. Теперь — нет. После этого они не сказали друг другу ни единого слова, одеваясь. Кацуки не хотел знать, каким взглядом Деку на него смотрит. Что скажет, виновато поджимая губы. Ему было насрать — и на него, и на Урараку. На все сразу. И на то, что этот раз был абсолютно точно последним — тем более. Ему больше не было так больно и гадко, что хотелось сдохнуть — боль сгорела в огне ярости, превратившись в давно привычный черный дым. Вместе с истлевшим в пожаре Деку. А Кацуки просто умер — в очередной раз. Чтобы воскреснуть снова и жить дальше, у него это всегда хорошо получалось. Он редко лгал себе — по крайней мере, старался. То, что между ними было — бурлило и обжигало, причиняя боль, растекалось лавой по венам, оседая горьким пеплом на губах. Кацуки всегда предпочитал называть это ненавистью. Ненависть была простой, понятной, и ей давно пора было положить конец — спустя столько лет. Но, как бы ему ни хотелось, оно ей не было.