Хиатус

— Не смотри на меня так, — глухо пробубнил Вентц, пряча глаза.  — Пит, мы с тобой это, кажется, уже обсуждали. Я понимаю, что расставание после стольких лет отношений — вещь не самая приятная, я понимаю, что тебе плохо, но… Ты ведь всегда можешь просто позвонить мне, ты можешь сходить к психологу и…  — Да не пытался я свести счёты с жизнью, пятый раз говорю, Патрик, мать твою, Стамп! Я просто напился и сдуру принял слишком много успокоительного!       Вентц в который раз подмечал, что ангелы без крыльев бывают удивительно навязчивы в своих наставлениях и ещё более удивительно упорны в достижении цели, даже если эта цель — «перевоспитание бывалого суицидника». Нет, это, конечно, очень приятно, что за тебя кто-то так беспокоится, но бесконечные воспитательные беседы с соответствующим взглядом — не самое лучшее, что есть на свете.  — Это было не намеренно, — добавил Пит, понизив тон, и, будто извиняясь, потупив взгляд.       Да, всё-таки провалявшийся кучу времени в больнице с острой интоксикацией да ещё и расставшийся с дамой сердца Вентц — зрелище не для слабонервных. Тот факт, что расставание было по его инициативе, можно и опустить. Хотя, впрочем, учитывая, какие у них были напряжённые отношения в последнее время, это было правильное решение. К тому же, рано или поздно один из них пришёл бы к нему — не Пит, так Мэган. Патрик тяжело вздохнул, устало потирая переносицу: вечно с ним, с Питом, какие-то проблемы. Если, однажды на интервью назвав Патрика ангелом, Вентц имел в виду «мой личный ангел-хранитель», то да, он был чертовски прав. Это отражало истину. Именно его, Стампа — не Мэган, бывшую тогда ещё в городе, - Пит вызвал по телефону, когда почувствовал, что явно перебрал с препаратами. И именно ему, Стампу, теперь выпала честь приглядывать за ходячей катастрофой прямо в квартире последней в течение двух недель, уже подходивших к концу, чтобы она, катастрофа, «Чего с собой не сделала».  — Я так понимаю, ни Мэган, ни ваш сын, который сейчас с ней, об этом происшествии не узнают? — уточнил Патрик, присаживаясь на диван рядом с Вентцем.  — Нет. Они сейчас вообще не в этом городе, так что до неё это дойдёт разве что прямым эфиром на каком-нибудь телеканале. Но там, в эфире, таких новостей не будет, — устало, почти измученно выдохнул Вентц.  — Да, не будет. Я договорился с персоналом больницы, — кивнул Патрик, поведя плечом, и, замерев на секунду и что-то обдумав, отправился на кухню. — Пойду сделаю кофе. Ты будешь? — В ответ ему кивнули, и Стамп скрылся за дверью.       Пит со вздохом откинулся на спинку дивана. Он так устал. В последнее время всё навалилось туевой хучей: и новый альбом, и расставание с Мэган, и, что самое ужасное, развод Патрика с женой, пока только предстоящий. Нет, он в самом деле не пытался покончить жизнь самоубийством, просто «кому-то надо меньше пить». Но устал всё равно бешено. Он хорошо помнит, как услышал из разговора Патрика с Элизой о разводе. Чёртов Стамп. Вот почему он не мог уже выбрать себе спутницу жизни и жить спокойно, а не искушать судьбу в лице Вентца? Вот почему он так просто… Подаёт ему надежду, что ещё не всё потеряно.  — Готово. — Лёгок на помине. Стамп вошёл в комнату и поставил на стол две кружки кофе, забираясь с ногами на диван и поправляя очки своим обыденным жестом, на что Пит только кивнул.       Как же его бесили эти дурацкие очки с чёрной толстой оправой. Мало кто знает, что Стампу уже чёрт знает сколько времени назад сделали дорогостоящую процедуру, а именно лазерную коррекцию зрения, и он давно уже носил эти дурацкие очки с линзами, заменённым на плоские, только из желания «поддерживать имидж». Притом надевал их не просто на интервью и при выходе в публичные места, а постоянно, даже дома: настолько он к этому привык, настолько, что, возможно, ему они уже и сами по себе стали нравиться. Впрочем, для той же цели — как часть образа — Патрик носил и бакенбарды, наличие которых его в какой-то мере раздражало. В отличие от Пита. Ему Стамп больше нравился именно с бакенбардами, он и сам не знал, почему. И на этом они расходились во мнениях. Как и во многом другом, что касалось жизни друг друга, начиная с «деталей образа» вроде татуировок, крашеных волос и тех же очков — так, например, Патрику не нравилось обилие тату на теле Вентца — и заканчивая личной жизнью, в частности спутницами. Так, Питу совершенно не нравилась нынешняя пока ещё супруга его… Друга. Назвать его просто «своим Патриком» язык не поворачивался. Даже в сердцах. Как бы этого ни хотелось.  — Эмм, Пит? — неуверенно позвал Патрик, явно озадаченный таким въедливым взглядом со стороны Вентца, что сначала придирчиво, будто впервые, изучал все детали его одежды, а после наглым образом уставился прямо в лицо. — Всё в порядке? — Его лучистые серо-голубые глаза смотрели с непониманием и некой долей беспокойства. Как же хотелось заглянуть сейчас прямо в них, без линз.  — Сними их, — глухо рыкнул Пит, зыркнув на очки Патрика. На секунду воцарилась тишина.  — Что, прости? — искренне удивился Стамп, тронув парой пальцев оправу: весьма странная просьба.  — Сними. Эту. Поебень. — Вентц резко сел и, не дав Патрику и слова вставить, снял с него злосчастные «стёкла». — Тебе лучше без них, — уже спокойней сказал Пит после неловкой заминки, а после, задержавшись на растерянном лице Патрика потеплевшим взглядом, добавил хрипловатым шёпотом: — Пат. — Почему его так не назвать теперь, если он уже фактически в разводе, а Питу позарез хочется?       Стамп на секунду замер, в удивлении приподнимая брови, а после, сильно нахмурившись и сердито буркнув что-то под нос, спустил ноги на пол, отодвинулся к другому краю дивана и практически вжался в ручку последнего, вцепившись в неё же руками. Даже про очки сразу забыл.  — Я же просил так меня не называть, — раздражённо процедил он, — и ты прекрасно знаешь, почему.  — Да, имя твоей матери, которое так же сокращал твой отец, я помню. Но… — Вентц прервался, придвигаясь вплотную к Стампу и обвивая его руками поперёк тела, и выдохнул, опалив жгучей волной воздуха ухо последнего: — Ты ведь разрешал мне так себя называть, ты помнишь? Может… Может быть, есть ещё шанс, что ты позволишь мне снова?.. — Тут Патрик нервно втянул воздух, будто чуть не захлебнувшись собственным волнением, и начал крупно дрожать в его руках: было видно, что ему трудно даётся это слушать. На это Пит замолк, а после добавил тихо, почти шёпотом, но передавая при этом умоляющую интонацию в голосе: — Могли бы мы просто быть… Вместе?  — Мы это уже проходили! — с какой-то детской обидой в голосе выдал Патрик, стряхивая с себя чужие руки. — Неужели ты тогда не понял?! — Патрик соскочил с дивана и развернулся к Вентцу, всплеснув руками.       Да, похожий диалог между ними случился однажды в ресторане, незадолго до свадьбы Патрика, когда он, собственно, и собрал их всех вместе, чтобы объявить о данном знаменательном событии. Энди и Джо тогда опаздывали, и им со Стампом пришлось дожидаться их. А Пит как назло на тот момент уже месяц как грезил тем, чтобы вернуть отношения со Стампом. Вернее не столько вернуть отношения на постоянной основе, сколько «вспомнить молодость», а там — как пойдёт. Сначала они общались на отвлечённые темы, но потом разговор как-то незаметно свернул на тему бывшей жены Пита.  — Знаешь, мы с Эшли расстались уже так давно… — Он начал эту фразу задумчиво и прервался на полуслове, будто думая, стоит ли продолжать её, а сам многозначительно оглядел сидящего напротив Стампа, отдельное внимание уделяя лицу, вернее даже губам.       Наверное, начинать такой разговор с подобной реплики было глупо, да и сам план по «завоеванию бывшего заново», заключавшийся в том, чтобы начать всё с «важных встреч в отелях», а дальше, если «торкнёт», придать дальнейшее развитие, был не лучший, но ничего другого в голову не пришло.  — Пит… Я как раз сегодня собирался это рассказать… — сказал он, не глядя на Вентца и бегая глазами по полу. — У меня скоро свадьба. С Элизой. — Стамп резко перевёл взгляд на Пита, и Вентца аж передёрнуло от секундного колючего холода, так неожиданно блеснувшего в его глазах.       Патрик не то чтобы конкретно и грубо «отшивал», скорее тонко намекал, что ему сейчас не нужны обременительные связи на стороне. Что ему давно уже не нужны лишние отношения и… Лишние люди в его жизни. Что ему теперь не нужен Вентц. Это читалось подтекстом в его мимике. Вентц почти ощутил кожей эту не прозвучавшую фразу, будто она татуировкой отпечаталась где-то на теле. Ты. Мне. Не. Нужен. Был ли это показушный жест ущемлённого ещё несколько лет назад самолюбия, а-ля «Не думай, что ты один горазд уходить, хлопая дверью!», своего рода маленькая месть из-за глубокой обиды, была ли это реальная, спрятанная глубоко в душе боль, сейчас так резко давшая о себе знать и отразившаяся в выражении лица, — Пит не знал. Но абсолютно точно почувствовал, что где-то в груди, слева, что-то живое и трепетное пропустило удар, а после сжалось и нещадно заныло, давая знать о себе ощущением подкатывающегося к горлу кома и давления в глазах. Вентц с трудом заставил себя подавить рвавшийся яростный крик «Как?! Почему?!» и выдать с неким подобием улыбки короткое «Ух ты, я очень рад за Вас!». Слава Богу, почти тут же вошёл Энди, и разговор наедине уже продолжать не пришлось.       Нет, ну а чего он, с другой стороны, ожидал? «Пит, конечно, я все эти годы только тебя и ждал у окна, как жена своего супруга с войны!» или «Давай сразу отсюда ко мне, сливаться на ложе в порыве страсти!»? Пффф, конечно, нет. Увиденная пару секунд назад реакция была вполне ожидаема. Вот только что-то глубоко внутри всё равно жгло душу языками пламени. Питу всё равно не верилось, что Патрик вот уже совсем скоро женится. Что он окончательно и практически бесповоротно перестанет быть его Патриком. Патом. Хотя формально он не был им уже не один год, ещё с их расставания. А точнее с тех пор, как Вентц сам его оставил. Нет, не оставил — бросил. Да, он сам его бросил и женился на Эшли несколько лет назад, так что теперь Патрик имел полное право вернуть ему сей жест доброй воли и отказать в любых отношениях. Это осознание собственной вины в произошедшем давило ещё больше. Настолько, что Пит не нашёл в себе сил остаться с друзьями даже до конца вечера. Не мог он спокойно смотреть на Патрика, когда в голове роились такие мысли о нём. О них.       И сейчас, вспоминая тот день, прокручивая в голове диалог, детально вспоминая и мимику, и лицо, как он делал это много раз, Пит опять пришёл к выводу, что тот взгляд и теперешние слова не отражают истинных чувств Патрика. Вернее отражают лишь частично: он, наверняка, обижен на него, может, даже зол, но не хочет по-настоящему его отталкивать. Где-то глубоко в душе Стамп тянется к Вентцу, в этом последний уверен, он это чувствует. И потому он не отпустит его сейчас так просто, не бросит, не повторит прошлой ошибки.  — Чего не понял? — с нотками злости в голосе спросил Пит, поднимаясь с дивана следом и подходя ближе.       Он был абсолютно уверен, что это и тогда было, и сейчас остаётся ложью. Он не знал, почему ему так в это верилось, — то ли какое-то подобие чутья подсказывало, то ли ему просто хотелось в это верить — но по Патрику было видно, он не хотел говорить такого прямо. Он не хотел врать, глядя в глаза, не мог. Но ему придётся. Придётся, чтобы больше никогда не возвращаться к этой теме.  — Что я не хочу быть с тобой, — хрипло выдавил Патрик, будто сдерживая слёзы, хотя даже следа от них в его глазах не было.  — Врёшь. — Это вырвалось у Пита само. В секунду слух разрезала звенящая тишина.  — Даже если и так, что это даёт? — отчеканил Стамп с несвойственными ему металлическими нотками в голосе. — Я решил, что нет, а значит нет! — Он чуть повысил голос и уже собирался развернуться и уйти в другую комнату, но Вентц тут же рванулся с места и, удержав Стампа за руку, торопливо заговорил:  — Постой, Патрик! — Тот замер и всё-таки обернулся на его слова, помедлив пару секунд. — Послушай, я знаю, что ты злишься на меня после того, что тогда было, это нормально. Я знаю, что поступил с тобой плохо. Да что там плохо! Я поступил как последний засранец! Знаю, что не заслужил твоего доверия. Но… Я же вижу, что ты… — Он запнулся, а после добавил вполголоса: — Что ты тоже скучаешь по мне. Поэтому… Давай мы с тобой просто поговорим, хорошо? Просто поговорим и во всём разберёмся? Серьёзно, как взрослые люди. Как ты всегда и хотел. Я сделаю что угодно, только поговори со мной.  — Что угодно? — вкрадчиво спросил Стамп, выжидающе рассматривая Пита.  — Да. Что попросишь, — уверенно сказал Вентц, полный решимости исполнить данное обещание.  — Тогда скажи мне вот что: почему она? — Патрик схватил Пита за грудки, натягивая ткань до треска. — Почему ты выбрал её? Почему ты… Оставил меня? — И этот вопрос поставил в тупик своей прямотой. Вентц был готов ко всем девяти кругам ада, но не к нему.       В молодости всё решалось намного легче и быстрее. Решалось разборками, бурным выяснением отношением, сексом, нередко слезами, — слезами Патрика, если быть точным, — а иногда и всем перечисленным за раз, последовательно вытекавшим одно из другого, а порой даже и всем одновременно. Им всегда удавалось доносить друг другу эмоции через выражение лица, язык тела, звучание голоса — через что угодно, кроме слов как таковых. Им всегда удавалось увиливать от непосредственных, прямых разговоров. От того, чтобы называть вещи своими именами, озвучивать чувства и делиться мыслями. И их это устраивало. Особенно Пита. Патрик никогда не был против поговорить на чистоту и «разложить всё по полочкам». Он был скорее даже за. А вот Вентц этого не любил, вернее сказать, не переносил на дух, и все указанные манёвры уклонения становились для него спасением в буквальном смысле. Но теперь всё не так. Теперь, спустя много лет, разборки и истерики кажутся смешными и детскими, секс уже не тот, а слёзы лить как-то не пристало да и не особо хочется. Остаётся одно — разговор. И серьёзный. Такой, какие так терпеть не мог Пит. Каких он боялся, если говорить совсем уж честно. И ответить придётся на один единственный вопрос: «Почему?».       А ведь действительно, почему? Почему он не остался с Патриком? Зачем он ушёл к Эшли, хотя особо и не хотел этого? Что им двоим, по мнению самого же Пита, мешало просто жить? Жить вместе. В стране ведь признаются однополые браки, в конце концов… Хотя речь даже не об этом. Если бы он хотел остаться со Стампом, он бы остался с ним, будь они хоть в Восточных странах с их казнями за гомосексуальность. Просто потому что он так хочет, а кому не нравится — могут застрелиться, если им угодно. Вот только Пит, как бы ему ни хотелось обратного, оставил Патрика. Ушёл от него к обворожительной актрисе Эшли Симпсон, которая, впрочем, и не была в курсе не дружеской части их отношений. А стреляться между тем никто и не собирался, всех всё устраивало. Кроме самого Пита. И, как выяснилось, Патрика. Хотя на тот момент времени сам по себе Патрик Вентца устраивал далеко не во всём, не то что сейчас. Вернее сказать, устраивал как раз во всём, но чересчур.  — Пит? Ты слышал меня? — позвал Патрик, чуть тряхнув Вентца и сильнее сжав в кулаках ткань поло. — Ответь мне, почему! — Но он не слышал. Вернее слышал, но старался не слушать, не зная, как ответить.       Да, несколько лет назад Пит ненавидел Патрика за все те черты, которые его ну уж слишком устраивали. Он ненавидел Стампа за невысокий рост и склонность к полноте, которых последний даже и не думал стесняться, которые придавали ему какой-то особенный, уникальный шарм. Он ненавидел его за такие мягкие и маленькие для мужчины руки, которыми он столь быстро и умело извлекал высококачественные звуки из разнообразных инструментов от гитары и ударных до… До, собственно, самого Вентца. Ненавидел его за яркие пухлые губы, работая которыми он виртуозно, со свойственными только ему обаянием и драйвом, заговаривал журналистов и доводил до экстаза публику, а заодно и Пита, выкрикивая со сцены слова песен. Ненавидел за лучистые, вечно смеющиеся глаза, чей цвет кто-то в интернете так неудачно додумался сравнить с картиной Ван Гога «Звёздная ночь». И больше всего Пит ненавидел в Патрике эту улыбку. Такую дурацкую и глупую, но такую очаровательную улыбку. Его фирменную. Потому что при виде того, как уголки губ Стампа чуть ползли вверх у всех на виду, хотелось их сразу вернуть на место и так там и пришить. Чтобы никто больше не видел этой улыбки, кроме Пита. Хотелось порой и самого Патрика куда-то упрятать, подальше от любопытных глаз. Чтобы никто больше не видел его эмоций и не служил им причиной. Чтобы никто не любовался его сокровищем. Потому что Патрик был таким сокровищем, за которое стоило бы перевернуть весь мир вверх дном.       Правда, вверх дном переворачивались только номера отелей, квартиры обоих музыкантов, гримёрки и изредка уже «обжитые» студии. Вентц помимо своей воли хранил в памяти все их встречи. Просто не мог он выкинуть из головы звуки шлепков кожи о кожу и сменяющиеся протяжным стоном томные вздохи, которые наполняли собой весь окружающий мир, когда Пит втискивался между бёдер Стампа, проникая всё глубже внутрь, где было так безумно горячо. Не мог забыть запах чужого, но уже ставшего родным тела и вид помутневших от желания голубых глаз. Не мог забыть прикосновения проворных пальцев и влажных губ, ласкавших в самых чувствительных местах и делавших массажи с продолжением. Вентц помнил не только непосредственно интим, но и всё предшествовавшее. Он прекрасно помнил, как, когда Патрик подмигивал ему, уходя в гримёрку и кивком зазывая за собой, его уши заливались алым, а сердце начинало отстукивать чечётку похлеще сердец фанаток. Помнил, как его душа наполнялась странным чувством, подобно наполнявшемуся дорогим спиртным бокалу, когда Пит вспоминал про наметившуюся накануне «деловую встречу» с вокалистом группы, запланированную в очередном отеле. Это было очень странное ощущение. Он прекрасно отличал любовь от страсти, пусть и очень сильной. И то, что он чувствовал, любовью в полном смысле не было… Но и голой страстью это не было тоже. Нечто промежуточное. Такое мучительное, огненное, пожирающее изнутри.       Вентц не знал, что его бесило во всём этом больше: то, что он боготворил в Патрике каждую чёртову деталь и что хотел его так, что у него аж крышу рвало, или то, что Стамп, настолько будораживший его сознание, не принадлежал целиком ему. Это был блядский круговорот из желания, страсти, похоти, насилия, секса, скандалов по любому поводу и переходящей в паранойю ревности. Раз за разом замыкавшийся и загонявший в ловушку порочный круг. И это выматывало, тянуло из него все жизненные силы. Все силы и энергию, но только не это нездоровое влечение к проклятому Стампу. А потом появилась она, Эшли. Она была как луч, падавший с небес в это болото. Пит никогда не любил её и даже не хотел. Он никогда, с самой из встречи, практически не думал о ней как о девушке, она его не заводила. И именно это в ней было так восхитительно — возможность расслабиться и отдохнуть от всего мира, зная, что рядом с ней не ждёт ничего столь же яркого и взрывного, как концерты их группы. Только мир и спокойствие. Как тихая гавань. Она была нужна Вентцу в то время, потому что была такой чистой и даже простой на фоне его повседневной жизни, а главное — не желанной.       Патрик тоже был чистым и простым. Можно даже сказать, светлым. Но от одного лёгкого запаха его одеколона у Вентца вылетали все предохранители. Поэтому в то время было не так легко находиться с ним наедине в небольших помещениях при наличии каких-либо горизонтальных поверхностей. И это было ненормально. Это было дико. И это окончательно доводило. Потому что Пит хотел быть со Стампом больше всего на свете, но просто… Боялся. Его пугало само наличие к кому-то таких сильных, неконтролируемых чувств. Именно поэтому он старался держаться максимально отстранённо и прохладно в их последний разговор перед расставанием: чтобы не расклеиться и не излить Патрику душу. А то ведь он всё это принял бы. Обязательно принял бы и Вентца со всеми его тараканами, и чувства последнего к нему, которые, по всей видимости, были очень даже взаимными, разве что не столь яркими.       И тогда пути назад уже не было бы. Пришлось бы остаться и мучиться, насколько хватило бы терпения. А ведь как тогда, на то же самое «Почему?», Питу хотелось проорать: «Да потому что у меня не рвёт башню от одного её касания и запаха так, чтобы доходить до насилия! Как ты не понимаешь?!». Как хотелось притянуть его ближе за рукав и, прижав к себе и зарывшись рукой в волосы, шептать на ухо, что никто в мире, кроме него, Стампа, ему, Вентцу, не нужен. Вот только вместо этого он выдал полуосипшим голосом назначенную дату свадьбы и сухое «Мне жаль, просто так вышло». И обидел этим небрежным ответом Патрика, притом серьёзно, раз у него эта тема до сих пор вызывала столько переживаний. Вот только нечто неприятное, под названием интуиция, рьяно подсказывало, что этим причиной этой обиды было скорее его решение уйти, нежели форма осведомления.  — Пит. Хватит молчать, — процедил Стамп, впиваясь пальцами уже непосредственно в плечи. М-да, судя по металлическим ноткам в голосе, поговорить по-взрослому, спокойно и со всей серьёзностью, у них уже не получится. — Не игнорируй меня, чёрт возьми, я задал вопрос! — На этих словах у Вентца практически началась паника, ведь необходимость так сходу, не готовясь и не формулируя, выдать едва дошедший до него до самого ответ, мягко говоря, давила.       Мозг лихорадочно искал выход, перебирая всевозможные варианты. «Так было лучше для нас обоих, мы оба так смогли создать полноценные семьи», — полное дерьмо, совершенно не то. Фальшивое, плоское оправдание. Голова у Пита шла кругом и пульсировала от неожиданно давшей о себе знать мигрени, во рту пересыхало, в горле комком стояло удушье, и он чувствовал, как уже его дыхание начинало усиленно сбиваться в подступающей панической атаке, которую так не хотелось бы допустить сейчас. «Потому что так было проще», — нет, тоже не то! Пустое! Всё кругом плыло, почти сливаясь в одно пятно. Мысли в голове беспорядочно елозили туда-сюда, периодически сталкиваясь со звоном, напоминающим звяканье бокалов друг о друга. Мир вокруг просто гудел.  — Да скажешь ты или нет, в конце-то концов?! — почти вскрикнул Патрик, теряя последнее терпение, и изо всех сил встряхнул Вентца, приводя его тем самым в чувства.  — Да потому что я струсил! — взорвался в ответ Пит, сбрасывая с себя чужие руки и тут же перехватывая их в запястьях и сжимая до одури.       В мгновение всё оборвалось: вертевшиеся в голове мысли в мгновение улеглись; крутящийся мир остановился, а его картинка приняла точные очертания; гудение, словно исходившее из всего от предметов интерьера до пространства между мужчинами, заглохло, оставляя въедливую, давящую на мозги тишину. В ней собственный крик показался Вентцу диким — таким громким и надрывным, отдалённо похожим по звучанию на экстрим вокал, был его голос. От его отзвука перед глазами всё на секунду вспыхнуло красным от напряжения, а сердце, загнавшееся в бешеном темпе, скакнуло в горло. Он только теперь ощутил, насколько сильно сжимал руки Стампа. Пит, сперва на секунду зажмурившись в попытке привести в норму сбившееся дыхание, взглянул на Патрика. Его лицо, как всегда, практически не поменялось: ни сдвинутых к переносице бровей, ни складки между ними, ни поджатых губ, ни жилок на лбу, ни даже напряжённых челюстных мышц, что могли бы выдать стиснутые зубы, — ничего. Но, видимо, некое незаметное для невооружённого глаза микровыражение всё-таки меняло какие-то черты, делая обычно такой ясный и добрый, будто сияющий, взгляд Патрика испепеляющим. Он явно ждал каких-то более подробных объяснений.  — Я… Я не мог больше оставаться с тобой, понимаешь? И это не потому, что ты мне надоел, и не потому, что Эшли мне была нужнее. Нет, дело было не в ней. А в… В нас. Нет, даже не в нас — во мне. — Пит замялся под испытующим взглядом Стампа, подыскивая слова. — Меня… Так тянуло к тебе, понимаешь? Так тянуло. Чёрт, да я не знаю, как это разумно объяснить! Но это было просто невозможно терпеть. Ты сам помнишь, как я ревновал тебя к каждому встречному, как я кидался на тебя, стоило какой-то девушке или парню попробовать пофлиртовать с тобой. Помнишь ведь. Тебе и самому всё это не нравилось, кстати! А я ничего не мог поделать! В общем, я хотел сказать, я… Ну…  — Ты испугался собственных желаний, — почти прошипел Патрик, дрожа от злости.  — Да, — только и смог выдавить Пит.  — Сволочь, — выплюнул Патрик с истерической усмешкой в голосе, злобно сверкнув чуть влажными глазами и со всей силы дёрнувшись назад в попытке вырваться из рук Вентца. — Эгоист, придурок! А ты не думал, что мне тоже, может быть, тяжело? Не задумывался, что я тоже что-то чувствую и что я тоже умею — представь себе! — ревновать? Нет?! — перешёл практически на крик Стамп, упираясь и стараясь вывернуть хотя бы одно своё запястье из стальной хватки. А Пит сжал только сильнее, не давая возможности уйти и притягивая ближе к себе. — Когда ты не давал мне практически ни с кем заговорить вне рабочего времени, а сам кадрил баб налево-направо и спал с этой!.. С этой!.. С этой женщиной! — Даже сейчас он не мог выразиться о человеке, которого не считал виновным в своих бедах, таким словом, как «шлюха». — Когда ты всё это делал, ты обо мне не думал, чёрт возьми! А когда встал вопрос выбора, ты просто струсил и сбежал! А я сам-то? Идиот! Я же ещё тогда тебя спрашивал! И я ведь знал, сука, что врёшь, когда ты ответил! Так почему, чёрт возьми, я тебя?.. Тебя!..  — Отпустил? — Слова вырвались сами, и оба мужчины замерли.       Стамп смотрел на Вентца в каком-то оцепенении. Его дыхание перехватило, зрачки сузились, казалось, почти до точек, а глаза на секунду остекленели: он выглядел так, будто на него только что снизошло какое-то озарение. Тишину нарушил приглушённый хриплый смех, постепенно перешедший в немое хихиканье, звучавшее так, будто в комнате кто-то давился воздухом. Патрик, с трудом подавив истеричный взрыв хохота, прекратил упираться, позволяя притянуть себя вплотную и заключить в объятия, и, обмякнув, обессиленно навалился на Пита, положив голову ему на плечо. Тот, в свою очередь, не стал держать груз самостоятельно и облокотился на так удачно бывшую за спиной стену. Понемногу сначала державшие Стампа поперёк туловища руки нашли себе применение: одной Пит стал медленно поглаживать Патрика по спине, разглаживая складки старой клетчатой рубашки, а вторую запустил ему в волосы, не спеша пропуская меж пальцев короткие прядки. Помнится, именно так Вентц всегда и перебирал его волосы, когда они засыпали на одной кровати. И это всегда успокаивало, приносило какое-то странное душевное тепло, приятной щемящей болью отдававшееся в сердце. Да, так приятно это умел делать только он — Питер Вентц. И никто другой.       Да и вообще, Пит всё для него, для Стампа, делал как-то по-особенному. Он был для него таким, каким не был и быть не мог больше ни для кого. Таким, каким для Патрика никто и никогда стать не смог бы. Да, он во многом был самоуверенным. Да, он был ревнивым. Слишком ревнивым. Каким-то смешным собственником. Да, он всегда старался прятать свои чувства к вокалисту группы, в частности и от самого объекта обожания. Он душил их в себе, не давая выйти «напрямую» и вымещая наедине через бешеное желание, по-сумасшедшему бушующие эмоции, грубость, подколки и попытки изобразить равнодушие; а под всеобщим обозрением — через мириады «случайных» касаний, несвойственные ему в обычное время тёплые взгляды, двусмысленные фразы и жесты. Последнее — все эти неуклюжие недопоцелуи в шею и в щеки и шлепки по мягкому месту прямо не сцене — особенно забавно смотрелось во время выступлений, когда Пит, подхваченный общим эмоциональным всплеском, давал себе волю и разгуливался на полную катушку. Вообще, всё поведение Пита по отношению к Стампу выглядело для последнего крайне забавным: ей богу, как какой-то гомофоб-старшеклассник, который решил устроить «весёлую жизнь» симпатичному однокласснику просто из нежелания признать наличие у себя чувств к нему.       Но все эти виды внимания, все эти странные, противоречивые, подчас пугающие проявления чувств очень нравились Патрику. Да что уж там нравились — он любил их. Любил его — Пита Вентца. И любил настолько сильно, что, ему казалось, если бы тот однажды попал в аварию, а самому Стампу выдался бы шанс его спасти путём, к примеру, пересадки сердца, он, не задумываясь, подписался бы на это. Патрик отдал бы Вентцу всё что угодно: свои органы на пересадку, своё тело на растерзание, свою карьеру, свою любимую работу, которой он фактически дышал, своё время до последней секунды, свои разум, жизнь, душу и каждый свой вздох — абсолютно всё! И отдал бы даром, ничего не требуя взамен, просто потому что он Любил Его. Единственное, что могло сравниться с этой любовью и привязанностью, с этой без пяти минут наркотической зависимостью — страх потерять Пита. И, как ни парадоксально, именно из-за этого «единственного» он тогда его и отпустил. Притом отпустил с огромным облегчением, хоть это и было болезненно.       Ведь Стамп мог бы тогда его и удержать, всё это было вполне посильно, но он остался в стороне, лишь молчаливо склонив голову. Патрик видел, как Пит мучился с ним от собственных чувств, и знал, вернее чувствовал, что когда-нибудь Вентц да уйдёт, если уж не сейчас, и уйдёт он навсегда. Поэтому было проще отпустить его сразу, по первому звонку, чтобы потом, когда придёт время для другого разрыва, не было больнее. Хотя и это предчувствие, и этот страх в купе с желанием перестраховаться — всего лишь поводы. Причина в другом. В той самой привязанности. Стамп, как и Вентц, испугался. Нет, не Пита с его ревностью и заскоками, а самого себя. И нет, не своих необузданных желаний, как Вентц, а именно этого глубокого сильного чувства, мощного, как цунами, не угасшего даже спустя столько лет с учётом брака с другим человеком. С девушкой. Он отпустил, чтобы больше не чувствовать. Чтобы промёрзнуть в одиночестве до глубины души, остыть и никогда уже не вспоминать этих ощущений, этой щемящей нежной боли в груди. Но у него не получилось: чувства так никуда и не делись, только выросли, укоренились в нём и вгрызлись в душу с новой силой. Как и страсть Пита, истомившаяся за долгие годы и сто раз успевшая перерасти в нечто куда большее.  — Выходит, мы с тобой оба — трусы! — нервно рассмеялся Патрик, обвивая Пита руками в ответном объятии.  — Похоже на то, — вымученно улыбнувшись, отозвался Пит, чтобы в следующую секунду запрокинуть голову, засмеяться навзрыд и еле выдавить сквозь рваные вздохи: — Видать, поэтому у нас с бабами не клеится!  — Похоже на то! — «передразнил» Стамп, подхватывая этот истерический порыв и, содрогнувшись, заходясь хохотом.       Отсмеявшись, мужчины наконец расцепились, и Патрик, сначала окинув Вентца взглядом с ног до головы, посмотрел ему в глаза, уже вполне спокойно и доброжелательно. Даже тепло, будто лаская взглядом. И получил такой же взгляд в ответ.  — И что теперь? — спросил Патрик, внимательно глядя в глаза Пита, будто ища в бликах тёмной радужки какие-то дающие надежду огоньки.  — Мы могли бы просто быть вме… — тихо начал тот, но в неуверенности запнулся на полуслове, чтобы тут же с надеждой, даже с мольбой в голосе спросить: — Могли бы ведь? Да, Пат?       А он ничего не ответил, только шагнул вперёд и, приобняв одной рукой и положив вторую на щёку, накрыл губы Вентца своими. Пит замер. Ещё никогда в прежние времена Патрик не целовал его так. Нет, он часто начинал поцелуй первым, хоть и оказывался в итоге всегда снизу, но в его касаниях всегда была гипертрофированная нежность и чрезмерная робость: он не делал этого так уверенно, так напористо, так… Так эротично и «вкусно», что землю выбивало из-под в неистовом головокружении. Пит сжал Стампа в ответных объятиях, вцепившись клетчатую ткань на спине. Ему казалось, он ощущал каждую молекулу во рту — да что там, во всём теле! — Патрика, пока чужой язык плавно, но интенсивно ласкал его собственный, а его хозяин прижимался всё теснее. «Да, могли бы. И можем. Очень даже», — вот, что нёс в себе этот жест. И Пит прекрасно понял его содержание. Глаза Вентца невольно закатились в наплыве теплом разлившегося по венам блаженства, по телу побежали мурашки. А Стамп самозабвенно, почти с остервенением продолжал целовать его, хозяйничал языком во рту и, отрываясь, чтобы набрать воздуха, с чмокающими звуками покусывал и втягивал чужие губы. И никак не мог остановиться. Не мог отпустить его — боялся потерять. Только не теперь. Только не снова.       Тогда, несколько лет назад, это было чертовски больно — видеть, как Пит идёт под венец с какой-то девушкой. Он тогда и сам не мог понять, почему его жгла изнутри злость на себя, ведь он сам позволил Вентцу уйти, и ему от этого даже стало легче… Как ему, видимо, только сперва показалось. На самом же деле, если копнуть поглубже в собственную душу, слышать от Пита, что он бросает Патрика ради другого человека, что он нашёл ему замену, было больно. Больно и обидно. Очень. Наверное, именно поэтому он так резко отшил Вентца, когда тот сделал недвусмысленный намёк, упоминая про недавний разрыв с женой, — из обиды. Была ли уже тогда в тех словах попытка вернуть всё в отправную точку и возобновить отношения? Хотел ли Пит уже в то время по-настоящему вернуться к нему, уже насовсем? Или это было просто недолговечное спонтанное стремление вспомнить былое? Стамп так и не понял этого. Да и Вентц тоже. Они оба не знали. Но сейчас, уже сорвав друг с друга одежду и двигаясь в унисон на одном диване, они понимали значение происходящего между ними абсолютно точно. Так же, как понимали то, что уже никогда не дадут друг другу уйти.

***

 — Что это? — в недоумении спросил удобно устроившийся с ногами на диване и кружкой утреннего кофе в руках Патрик, разглядывая вручённое ему кольцо.  — Ты и сам знаешь… — отозвался Пит, отводя взгляд и присаживаясь рядом.  — Ну да, это то кольцо, которое ты хотел подарить Эшли, но потом передумал, решив, что оно ей не подходит. Я в курсе. Я имею в виду, почему ты дал его мне? — Стамп отставил кружку на кофейный столик и приподнял бровь, стараясь заглянуть в упорно скрываемые от него глаза.  — Оно с самого начала было не для неё, я… Приврал, — ответил Вентц, невольно улыбнувшись одним краем губ при воспоминании о том, как много лет назад разглядывал и вертел это кольцо в руках в ювелирном магазине, прикидывая, пошло бы оно Патрику, если бы Пит когда-нибудь вдруг — вдруг! — решил сделать ему предложение. — А зачем дал? Ну… Для чего обычно дают кольца без повода? А, Пат?  — Ты серьёзно? — в неверии спросил Стамп, выпучив глаза сначала на украшение, а потом на Вентца.  — Абсолютно, — шепнул в самый висок Пит, предварительно притянув Патрика к себе и коротко чмокнув в губы.  — Охх… — только и выдавил тот в смущении, а после резко посерьёзнел и добавил с видным волнением: — Ну, знаешь, я рад, конечно. Очень рад, правда! Но… Мы ведь только-только расстались со своими бывшими, я даже не развелся ещё с женой. Тебе не кажется, что это будет несколько… Не этично?  — А кто говорит, что мы должны пойти под венец сегодняшним числом? Это, так сказать, на будущее: хочу знать, согласен ты или нет, — успокоил Пит Стампа, полуобнимая того за плечи и прижимая к себе.  — К-конечно, согласен… — с новой волной смущения ответили Питу, на что тот счастливо улыбнулся.  — Знаешь, я думаю, это было к лучшему, — высказал Патрик, помолчав пару минут.  — Что? Наш… Перерыв в отношениях?  — Да, — кивнул Стамп. — Мне кажется, если бы мы не разошлись на время, то мы бы…  — Расстались позже. И уже насовсем, — закончил за него Вентц. И добавить нечего.  — А я всегда знал, что хиатус группы и не только — к лучшему, — усмехнулся Патрик, пристраивая голову на плече у Пита.  — Значит, у нас, по-твоему, был хиатус своего рода?  — Он самый.  — Так и скажем почтенной публике, когда будем делать каминг-аут перед свадьбой, — выдвинул Пит, на что оба мужчины рассмеялись.