Ничего не значит

— Ничего не значит.       Он повторял это каждый раз, когда, потягиваясь, вставал с кровати. Натали лишь прикусывала щёку изнутри, жмурясь от холодных утренних лучей. Таких же холодных, как Агрест, монотонно застёгивающий пуговицы на безупречно выглаженной рубашке. Три секунды и обнажённое мужское тело пряталось под стальной щит парижского бренда. Воистину, самый непробиваемый щит.       Солнце лениво выкатывалось из-за горизонта, всё более и более назойливо пронизывая прозрачные окна особняка Агрестов, прошивая насквозь занавески. Однако основным сигналом к пробуждению для Санкёр было звонкое цоканье каблуков французских оксфордов по паркету и холодное «И не смей опаздывать». — И не смей опаздывать.       Адриан не раз замечал, как Натали выходит из спальни отца, но раздражённо хмыкал, предпочитая даже не заморачиваться по этому поводу, хоть это должно было его безумно оскорбить. Раньше это и вправду оскорбляло, но не сейчас, спустя три года.       Адриан горько рассмеялся, вспоминая, как влетел в кабинет отца, захлёбываясь омерзительным словом «предатель». Как?! Как он посмел осквернить память о матери?! Как посмел иметь дело с другими?! Но, как и ожидалось, волна праведного гнева и жажды мести за мать быстро напоролась на равнодушный взгляд грязно-голубых глаз, так до отвращения красиво прячущихся в бликах линз. — К чему такое возмущение, сын? — холодно произнёс Агрест старший, даже не отрывая взгляда от эскизов. Агрест младший же лишь задохнулся, от переполняющих его эмоций, ненавидя и презирая каждой клеточкой души. — Ты же знаешь, Адриан. Ты всё знаешь.       Конечно, он знал. Адриан не только знал, он даже видел. Видел всех этих моделей. Одна краше другой, все как на подбор: брюнетки, блондинки, рыжие, русые — каждая отобрана по идеальным параметрам. Безумно пустые внутри, как подпольные подделки Киндер Сюрприза без игрушки, но изящные и красивые снаружи, точно лепестки роз, осыпанные росой во время красного заката. У одной глаза лисьи, с изумрудной радужкой, у другой наоборот — по-простецки распахнутые, доверчивые, голубые-голубые, как васильки. И каждая такая дура, каждая, чёрт побери, смотрит отцу в рот с замиранием в сердце. Ведь он… такой…       Как же. У него красивое изящное лицо с мощными скулами. Бледный, точно у мраморной статуи, тон кожи, под которой пульсировала голубая дворянская кровь. Холодные, как два отколовшихся куска айсберга в океане, глаза. А одна осанка его чего стоит? Да ещё и богат, точно чёрт, поймавший золотую антилопу. Конечно, лучше бы холостой, но «вдовец» тоже звучит неплохо. Ах, и к чему это вообще? Даже если женат — отобьём. За ним хоть в огонь, хоть в воду, хоть… в гарем.       Их было много. Самых разных, но обязательно молодых. Отец менял любовниц, как перчатки, подавая всё это как нечто обыденное, словно разговор о прогнозе погоды. Девичьи сердца мелодично хрустели под каблуками его остроносых ботинок не хуже стекольной крошки от разбившегося во время стройки окна. У Адриана кровь леденела, когда он видел эти заплаканные лица девочек, не сильно старше его самого, с потёкшей тушью и глазами, полными слепой любви и колючего чувства отчаяния. Парижская богема жестока, а амбиции — самое уязвимое место человека.       Но для Агреста старшего это было чем-то… нормальным, словно не было той безумной двадцатилетней любви к одной единственной женщине, которая подарила ему долгожданного ребёнка, да и как по заказу — сына.       Адриан даже сомневался, испытывает ли отец хоть толику вины, смотря на портрет матери у себя в кабинете, который больше походил на какой-то посмертный алтарь. Ходит он к нему покаяться, когда после очередного показа мод приходит взъерошенный, с расцарапанной спиной и затуманенным взглядом?       Вряд ли. Наверное, уже жалеет, что в тот день сделал такой огромный портрет жены.

***

— Скажи, ты любил маму? — однажды спросил Адриан и до боли сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. На напряжённом лбу появилась испарина. Он дрожал, всеми фибрами души желая услышать правильный ответ.       Габриэль медленно прожевал кусок мяса и поднял на Адриана всё такой же отстранённый взгляд: — Да. — А их?       Агрест медленно выпрямился под испытывающим взглядом сына и ленивым, но не менее изящным жестом вытащил из середины салфетницы салфетку, умудряясь при этом не выдернуть за ней все остальные, — Адриан иногда очень завидовал этому навыку. — Это ничего не значит, — коротко ответил Габриэль с интонацией, которая была преснее прокипячённой несколько раз воды, и прижал салфетку к губам. — А что для тебя хоть что-то значит? — юноша поджал губы. — Ты, — Габриэль даже как-то обиженно посмотрел на незнающего этот очевидный ответ сына и поднялся из-за стола. Но Адриан остался совершенно не удовлетворён этим стандартным и скудным ответом.

***

      В гримёрке душно. До выхода на подиум двенадцать минут и сорок шесть секунд. Горячие губы плавят кожу на шее, учащая пульс. Острые ногти впиваются в спину под дорогой дизайнерской рубашкой, нетерпеливо царапая плоть от каждого особенно глубокого толчка. Манекены, стоят спинами, точно отвернувшись от стыда. Сладострастные стоны, сходящие на фальцет заполняют пространство вытесняя человеческие мысли, оставляя только животные. Но Габриэль не помнит её имени. Потому что это ничего не значит.       Ничего не значит. Адриан слишком часто слышит эти слова.       После всех обязательных мероприятий Габриэль возвращается в особняк и заходит в кабинет, как обычно чинно заложив руки за спину. Адриан, пробравшийся в кабинет раньше, прячется за шкафом, желая увидеть, реагирует ли отец на портрет матери, когда приходит после совершения греха. И Габриэль действительно подходит к улыбающейся ему с полотна Эмили.       Он прижимается лбом к стене, шумно выдыхая онемевшими от вина губами какие-то бессвязные слова. Его рука медленно цепляется пальцами за дизайнерский шарф, но тут же опускается, повиснув вдоль тела, точно верёвка. Вряд ли Бражник сейчас сможет стоять среди неоновых мотыльков и говорить хоть что-то внятное. — Месье Агрест, — слышится неуверенный голос из-за спины. Натали моментально краснеет, когда Габриэль разворачивается к ней — у него на шее след от помады. — С вами хотят связаться из Милана по поводу презентации вашей будущей коллекции. — Адриан спит? — точно пропустив всё мимо ушей, спрашивает Габриэль, всё так же равнодушно окидывая Натали взглядом. — Д-да, — на секунду замешкалась Санкёр. — Славно, — выдыхает Агрест, отворачиваясь от портрета. Адриан поджимает губы и стискивает зубы, что даже начинает болеть челюсть.

***

      Адриан часто размышляет на тему отца. Когда гнев отступил, оставляя в голове лишь холодные рациональные мысли, в голове юноши зародилось желание понять. Понять, зачем Агрест старший так делает. Разве это не измена? Хотя… Он же не вёл себя так при жизни с матерью…       Адриану страшно, что он станет таким же ледяным, безучастным, равнодушным к осколкам чужой любви под ногами. За ним уже бегают толпы, ему уже признаются в любви. В любви к его красоте, немного иной, чем у отца, но всё же. Золотой поводок на шее лишь убивает в нём хоть какие-либо эмоции. Как же так? Неужели это его участь? — Ты не будешь таким, — опережает его немой вопрос Габриэль, когда они пересекаются в коридоре — поразительно, насколько редки их встречи. Агрест обхватывает подбородок сына, заставляя того посмотреть ему в глаза. — Ты похож на мать, Адриан. Ты такой же, как она, поэтому не будешь страдать. Страдать будут из-за тебя. — Пока что я вижу, как страдают из-за таких, как ты, — дерзко отвечает Адриан, дёргая головой, как непокорный жеребёнок, желающий освободить голову от узды, чем скидывает с подбородка пальцы отца. — Ты… поступаешь ужасно.       Агрест вдруг жутко и несвойственно себе оскалился, заслышав эти слова, и близко наклонился к сыну, настолько близко, что юноша увидел в его очках своё отражение вместо отцовских глаз. — Я всегда поступаю ужасно, — тихо прошептал Бражник сыну, оцепеневшему от такого угрожающего напора. — Более того, я настолько равнодушен и эгоистичен, что могу топить котят с каменным лицом. Я умею ходить по головам и добиваться чего хочу, растаптывая людей на своём пути. Ты никогда не думал, почему наш дом моды известен на весь мир, Адриан? — Но… — только успел икнуть юноша, как пальцы Габриэля вновь вцепились ему в подбородок, да так сильно, что скулы свело от острой боли. Холодные, похожие на два грязных озера, глаза впились в Агреста младшего, сверля насквозь. Адриан не выдержал и опустил взгляд. — Адриан, — мягкое французское «р» прозвучало жёстко и почти звеняще, как у иностранца. Агрест младший нервно сглотнул, еле выдерживая такое давление. — Я каждую ночь молю Святую Марию, чтобы ты был таким же, как я. Таким же жестоким и ядовитым, поступающимся с чужими интересами. Потому что таким прожить эту треклятую жизнь намного проще, — Адриан вздрогнул и поражённо уставился на отца. — Но ты не будешь. К моему глубочайшему сожалению. И даже полнейшему разочарованию, Адриан, ты слишком добрый, слишком эмоциональный, слишком нежный. Как твоя мать. — Разве это плохо?.. — нервно выдохнул юноша, прикрыв глаза, чтобы хоть как-то отгородиться от отца. — Для женщины это идеально. Для мужчины — не думаю, — холодно ответил отец. — Слишком нежные, ласковые и мягкие — их все любят за теплоту, но они ничего не могут добиться. Им постоянно мешает широта души. — Если мы такие мягкие и нежные — какие люди из-за нас будут страдать? — Адриан чуть приоткрыл глаза. — Такие, как я, — просто ответил Габриэль.       Адриан вновь нервно сглотнул: — Ты меня запутал, отец… — Вы легко топите чужой лёд, пробираетесь в самую душу и заполняете собой всё. Абсолютно всё, — Агрест вдруг отпустил подбородок Адриана и выпрямился, с каким-то интересом разглядывая сына, точно видел его в первый раз. — Вы делаете так, что без вас становится невозможно существовать, вы делаете нас зависимыми от себя, привязываете к себе против воли, а затем… исчезаете, естественно, оставляя пустоту внутри.       Адриан широко раскрыл глаза, уставившись на отца и даже отшатнулся. Так вот, что он хочет, вот, что он чувствует! Незаполнимую пустоту, зияющую дыру в душе после потери матери. Он лихорадочно пытается её заполнить, заткнуть чем угодно, но аналогов этих эмоций не находит… Там… всё равно остаётся пусто? Там пусто, и что бы Габриэль ни делал, сколько бы любовниц у него ни было после Эмили, они настолько бледны, настолько пусты, настолько кратковременны с ними эмоции, что все эти якобы «измены»… — Всё верно, Адриан. Ничего не значат.