Rise and shine, sunshine

Глаза у Андреа закрываются сами по себе, слипаются, словно волшебник из детской сказки насыпал в них сонного песка. В голове отбивает тяжелым ритмом пульс – бум-бум-бум. Она забывается на мгновение. Вспоминает, как Эми – почему так больно – забиралась в кровать перед сном и делилась секретами. Чувствует руки мамы, когда та – Андреа не хочет просыпаться, нет, еще слишком рано – гладила ее по волосам в больнице. Во рту привкус крови – точь-в-точь как детстве, когда Андреа прокусила собственный язык и еще целую неделю могла ощущать во рту металлический привкус. Правда, тогда болел только язык. - Просыпайся, солнышко, - нежно зовет ее Филипп, надавливая большим пальцем на разрезанную щеку. - Просыпайся, солнышко, пришел новый день. Его пальцы скользят вверх по ее бедру в нелепой пародии на ласку, пока второй рукой он расстегивает собственные брюки, измазанные ее кровью. - Вини в этом только себя, - Филипп сжимает пальцы на ее подбородке, задевает наложенный им же шов на щеке. – Я ведь хотел по-другому, я ведь любил тебя, Энди. Каждое его движение в ней отдает глухой болью, и голова Андреа болтается из стороны в сторону, точно у тряпичной куклы. - Ты никому не нужна, - говорит Филипп, - они все знают, что ты у меня, но никто не хочет спасать надоедливую глупую блондинку. Андреа не слышит его; склеившиеся от крови и пота ресницы разлипаются с таким трудом, и все, о чем она может думать – люди, которых она подвела своей слабостью. Она отключается, и Эми целует ее в лоб, вкладывая в руку старый отцовский пистолет. Убей его, приказывает она. Андреа кивает. - Энди, - мягко трясет ее за плечи Филипп. – Просыпайся. Андреа открывает глаза и не сводит взгляда с Губернатора. Потом, когда у нее будет время, она вдоволь наплачется над собственным искалеченным телом, а пока – пока она должна выжить. Потому что как иначе она сумеет заставить его молить о смерти.