(Не)человеческое сострадание

Когда Иван после очередного искушения убегает в лес, подальше от своего мучителя, Легион лишь надменно фыркает. Ну подумаешь! Тоже мне святой, и не таких уламывали. Прибежит потом как миленький, сам ещё и душу забрать попросит. Главное - найти слабое место, чтобы этот монах уж наверняка сломался. Бес пока ещё не знает, когда, но эта душа будет его! Он показывает язык иконе и наколдовывает себе перо с чернильницей. Всё-таки и у него есть свои обязанности, которые надо выполнять, чтобы не получить нагоняй от "обожаемого" начальства. Иван не приходит через час. И два. И три. И пять. Лишь когда солнце скатывается за небосклон, Легион начинает волноваться. Он откладывает перо и, шепча заклятье, шагает в тень. Выныривая на берегу студеной, заросшей водорослями реки он спотыкается об растянувшееся на земле тело монаха. Сколько уже раз видел бес эту позу, но сейчас с его подопечным явно что-то не так. Легион опускается на корточки, подметая полами роскошного халата грязь и сосновые иголки. При первом же прикосновении становится ясно - монах устроил вечернее купание, причем прямо в одежде. А стоит Легиону повнимательнее оглядеть местность, как он понимает, что Иван, видимо, успел и заблудиться, и выбиться из сил, а после из-за усталости не заметить речного обрыва. Хорошо хоть не утонул, остолоп этакий. Потоптавшись, бес подхватывает на руки ничего не весящего от постоянного поста монаха и, запачкав-таки халат, переносится в сторожку. Скинув Ивана на скрипучую кровать, бес решает первым делом избавить того от промокшей насквозь одежды. Стащив задрыпанные и залатанные донельзя куртку с рубашкой, Легион хмурится. Ребра монаха можно пересчитать взглядом, так он истощен, кожа пергаментно-бледная, покрытая синяками и гематомами. Во всю грудь расползается фиолетовый след, видимо от падения в реку. Такое положение дел совершенно не устраивает беса. Монах нужен ему не просто живым, но и относительно здоровым, а при таком образе жизни последнее условие маловыполнимо. Он делает себе мысленную пометку наведаться в "святую обитель" и припугнуть игумена, чтобы тот лучше относился к своей братии. Если уж этот упёртый баран не желает принимать помощь от него, так пусть хотя бы его обожаемая церковь о нем лучше заботится. Материализовав тазик с водой, тряпочку и полотенце, Легион начинает медленно смывать грязь и пот, приставшие к коже. В несколько резких движений высушив рубашку, бес снимает с Ивана ботинки и недоразумение, называемое штанами. Остаётся удивляться, как они ещё не превратились в труху, настолько они ветхие. После мытья бес, встряхнув одежду Ивана над землёй, придает ей божеский вид и очищает от грязи. И, подумав, перетаскивает человека, всё ещё пребывающего в отключке, на свое широкое ложе. И ещё подумав, укрывает одеялом. Вечером поднимается температура. Иван мечется по кровати и заходится жутким кашлем, от которого у него вот-вот, кажется, вывалятся лёгкие, так и не придя в сознание. Бес дотрагивается ладонью до горячего лба Ивана и возмущённо цокает языком. Ну как этого остолопа опять угораздило влезть в неприятности. А теперь сиди с ним, выхаживай, иначе не видать Легиону его души, как своих рогов. Бес сетует на судьбу, не наделившую его способностью излечивать болезни. Вот травмы это да, это он может вылечить. Летать для него не проблема, желания выполняет он на раз плюнуть, а про всякие простенькие фокусы вроде управления водой и говорить не приходится. Свет бы побрал этого безмозглого монаха с его простудой. Бес лихорадочно перебирает в уме все известные ему средства лечения от простуды, надеясь лишь на то, что у подопечного нет трахеита или пневмонии. Правда о способах лечения этих болезней узнают еще только через сотню - полторы лет. А пока Легион мечется между постелью больного и столом. В комнате жарко натоплено, Иван укрыт сразу двумя пуховыми одеялами, но он все равно дрожит, стуча зубами. Жуткий кашель выворачивает тщедушное тело наизнанку, и бес впервые за много лет действительно жалеет такого слабого сейчас человека. Легион материализовал в руках кружку с горячим малинным чаем, с горечью вспомнив, как обычно реагировал на подобное его спутник. Стараясь не расплескать содержимое, он склоняется над Иваном. Проследив, чтобы человек выпил хотя бы пару глотков, демон отстраняется, переворачивая успевший нагреться компресс. Он тяжело вздыхает и присаживается на кровать. Лоб Ивана все еще очень горячий, и бес совершенно не знает, чем еще можно облегчить состояние больного. Если бы он мог, он бы молился сейчас. Но не знает как. Да и небеса вряд ли примут молитву такого существа. Легион укладывается поверх покрывала, обнимая рукой дрожащего человека, и просит только одного: пусть Иван останется жив. Пусть простуда не убьет его, как многих других. Бес знает, что этого человека впереди ждет нечто великое. И он не может дать ему умереть, только не теперь, когда он уже к нему привязался. Закрывая глаза, Легион вспоминает слова молитвы. Болезнь будет терзать монаха еще три дня. Но когда он проснется, то не вспомнит того, с какой удивительно искренней заботой бес выхаживал его. И он, конечно же, никогда не узнает, как тот первый и единственный раз во всей жизни обращался к Создателю не с упреком, а с просьбой. Просьбой за него. Бесам же неведомо сострадание, не так ли?