Отлично, Френсис

Щёлк. Огонёк зажигалки дал жизнь сигарете. Щёлк. Огонёк зажигалки уничтожил жизнь старой фотографии. Как просто ты лишаешься жизни. Горячее тело двигается, говорит, творит, уничтожает. А лишь, через какие-то сутки оно холодное и ничего не значащее для этого мира. Но это лишь тело. Существует же душа? Френсис не знала, но она надеялась. Часто в голове крутились мысли об этом. Разве душа не может видеть всё после смерти? Да? Тогда, отец, ты просчитался. Смешок. Наивность всегда будет существовать в таких ситуациях. Ты хватаешься за беспамятное прошлое в надежде, что хоть, что-то вспомнить и на самом деле всё это бред. Твой бред вызванный наркотиками, алкоголем или болезнью. Сделав глубокую затяжку, Френсис устало выпускает дым. Имя на могиле занесло большими хлопьями снега, которые идут ещё с самого утра. Вот угораздило его в феврале родиться… Она убирает снег с могилы и читает его имя уже в сотый раз. Курт Кобейн. Уж много времени прошло, отец: — Надеюсь, ты и вправду сохранил свою душеньку, — усмехнулась Френсис и шмыгнула носом, приседая. — Как дела? Вновь дым в лёгких. Приятное горькое ощущение, но оно не даёт успокоиться или расслабиться. Оно лишь мешает, потому что это всё тоже надоедливое напоминание о нём: — Я, вот, устала слышать, что многим похожа на тебя. А ты от чего устал? — девушка улыбнулась. — Сколько тебе там? Двадцать семь. Вечно двадцать семь. — Да, Френсис, вечно. — Вечно легенда для мира, — сиплым голосом продолжила Кобейн. — А самое главное, вечный мёртвый папа для меня. Молчание. Солёные слезы потекли по лицу, которые падали в снег и создавали маленькие льдинки. Френсис быстро вытерла лицо краем куртки и встала, делая последнюю затяжку: — Ах да, — девушка улыбнулась, смотря на могилу. — Говорят, курю в точь в точь, как ты. Курт улыбается. Искренняя улыбка в адрес дочери, которая никогда её не увидит. Но Кобейн знал, она чувствует. Достав из кармана сигарету, он зажигает её и делает затяжку: — Отлично, Френсис. Бин удивлённо смотрит на непонятно откуда образовавшийся дымок.