Мы вместе росли

Мы вместе росли — я и странный мальчишка, очкастый, худой и отчаянно свой. Мы вместе росли — с каждой новою книжкой, страницею, буквой и с каждой главой. Сидели вдвоём в тесном тёмном чулане, сгоняя с одежды седых пауков, и думали — «лучше» уже не настанет, ничто не спасёт от прозрачных оков безрадостной, взрослой, уродливой жизни, и выход был прост — никогда не взрослеть. Потом были совы, несущие письма, — как яростно мы их мечтали прочесть! Смотрели вдвоём, задыхаясь от крика, как письма сгорают в каминном огне, казалось особенно злобной ухмылка, танцующая на широком лице, казались особенно мерзкими Дурсли и был до обидного тесен чулан. Мы вместе росли — с той отчаянной грустью, что часто приходит к горящим сердцам. Читали вдвоём, с торопливым испугом, нежданные строки зелёных чернил, сидели, не в силах поверить друг другу, шептали: «Волшебный… магический мир?» Терялись в восторженном лондонском шуме, скупали учебники, перья, котлы, искали волшебные палочки — с гулом, с фонтанами искр вылетали они из дрогнувших рук, и твердил седой мастер с неясным восторгом: «Не та… Не она…» Делили с соседом волшебные сласти, прижавшись щекой к монолиту окна. Сидели на стуле под взглядами зала, скрипел голос Шляпы, безжалостно скор: «Несёт тебе Слизерин силу и славу. Не хочешь? Тогда факультет… Гриффиндор!» Бежали от твари с тремя головами, безмолвным презреньем дышал Слизерин, а мы просто жили, на мётлах летали, и золотом снитча сверкал целый мир. Сжимали в руках Философские камни, за нами по трубам спешил василиск. Взрослели, отчаянно воздух хватая, не зная веселья сильнее, чем риск. Дышали огнём и бросались под воду, бесстрашные, шли на безликую тьму, взрослели, сгорая в своей не-свободе, способные радоваться одному — умению жить, до конца, без остатка, не зная судьбы, не боясь умереть. Мы вместе росли — это было несладко, и были минуты, когда тьма и смерть скользили за нашими спинами мраком и ждали, пока мы ослабим броню. Мы вместе взрослели, учились не плакать и не поддаваться слепому огню, который рождался в измученных душах, когда вспоминались все те, кто сгорал на наших глазах, и шептали: «Послушай, отсрочь на сегодня привычный кошмар», не зная, к кому обращаться с мольбою, и из-за незнанья шепча пустоте. Мы вместе росли, хоронили с собою всех тех, кто остался в густой темноте. Мы шли на войну и царапали горький военный закон среди выжженных плит разломанных душ, обессиленно-стойких: «Убей — или сам будешь кем-то убит». Мы вместе учились дышать без опаски, и горечь утраты вонзалась нам в грудь. Твердили, как мантру, как глупую сказку: «Всё это неправда. Их можно вернуть». Мы вместе латали сердечные раны, за каждую смерть расплатившись собой, и прятали стыдные, длинные шрамы, подаренные на прощанье судьбой. Потом я ушла. Он остался в страницах, и в каждой строке я встречала его — родного и близкого мне иномирца, который меня научил ничего бояться не сметь, не жалеть о прошедшем, ценить тех, кто жив, помнить тех, кого нет. Ох, милый мой мальчик, родной, сумасшедший, я очень скучаю. Пройдёт много лет, быть может, счастливых, а может, и горьких, вместивших в себя и рожденье, и смерть… Однажды — ты слышишь? — придёт мой ребёнок, и он будет вместе с тобою взрослеть. 2.07.15