No love, Butters

Картман вальяжно сидит на подоконнике и закидывает по одной жевательной конфете в рот, громко чавкая и назидательно потрясая пальцем: — Любовь — это полнейшее дерьмо, Баттерс. Никогда никого не люби. Это делает людей придурками. Кайл даже вытаскивает второй наушник из уха, чтобы саркастично ответить тому, на кого глубоко плевать: — Тебе не грозит. Ты и так абсолютный дегенерат. Картман спокойно пожимает плечами и щурится, внимательно разглядывая покрасневшие ноздри Брофловски: — Мне напомнить, что мнение жидов бесценно, потому что не имеет даже грошовой цены? Баттерс заливается задорным смехом и поглядывает то на Кайла, то на Картмана, как обычно наслаждаясь непрекращающейся перепалкой. Конечно, бывают спокойные моменты, когда не произносятся угрозы покончить с синагогами раз и навсегда, когда фаст-фуд не обвиняется в заплыве чужого мозга жиром, но, чаще всего, в это время враждующие стороны мирно спят в своих комнатах, вот и вся причина. По правде говоря, Картман ночует дома далеко не каждый раз: иногда хочется таскаться по пустынным улицам и беспощадно мёрзнуть, зевать и пить кофе с ликёром из термоса. А иногда не хочется — необходимо! — пробраться по скрипучей стремянке, клеймя её всеми известными ругательствами, прильнуть к стеклу и смотреть, смотреть, не отрываясь, как вздымается узкая грудная клетка во сне, как ненавистный еврей вертит головой во сне, очевидно, сражаясь с нечистью. Или сражаясь с ним, с Картманом. Эти вылазки потом сказываются на учёбе, на внешнем виде и аппетите, чему Картман, на самом деле, рад: он был бы очень не прочь скинуть пару-тройку килограмм, чтобы стать совершенством. Кайл снова насмешливо осматривает толстое лицо с мясистым подбородком и пухлыми губами и цыкает языком, прикусывает свою губу по привычке: — Какой же ты жалкий, Картман. Как тебя вообще девушка терпит? Бедная. Глаза Картмана вспыхивают озорно, он даже слезает с подоконника, чтобы подойти к еврею и взять его за лацканы пиджака, чтобы проникновенно ответить ему прямо в лицо: — Она любит меня, Кайл. Только и всего. — Тогда она — придурок? — Брофловски бьёт по опухшим пальцам, стряхивая их почти брезгливо и буравит взглядом в ответ, пока Картман убирает руки в карманы, как ни в чём не бывало. У Кайла невыносимо красивые глаза. Они совершенно обычного цвета, но дело-то в другом: в том, что Картман видит море из миллиона оттенков, которые меняются в зависимости от настроения Брофловски, от его самочувствия, от того, насколько близко подходит его жирный одноклассник. Картман не смеет моргать, и в глазах темнеет от напряжения, от этого сладкого орехового одеколона, от цепкого взгляда-капкана. — Возможно, Кайл. Всё может быть. И мерзко улыбается, растягивая и так тонкие бледные губы. Кайл думает, что никогда не избавится от него, даже когда перейдёт в старшую школу, а потом идёт с ним в пиццерию. Только он и Картман. Картман, который треплется обо всём на свете и выглядит почти безмятежным, и Кайл, отвлечённо перебирающий песни в плейлисте смартфона. Кайл пытается не слушать своего спутника, потому что он не успевает переключаться с одной темы на другую, не успевает отвечать на вопросы, не обращает внимание на подколы и оскорбления в общем потоке гнусавого баритона. — Какую возьмём? Тебе вообще пиццу нельзя, небось, жид пархатый! — Картман расталкивает людей в очереди, а Кайл принципиально встаёт в конец, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Он и так не понимает, что делает в этом безумно ярком и ароматном заведении вместо того, чтобы клепать презентацию по экономике. Он не понимает, почему Картман выманил его, а не свою девушку — это ведь не просто нелогично, это таки смачный плевок в измученное лицо логики. У Кайла, на самом деле огромные подозрения, что она фейковая. Почему Картман такой уверенно-нахальный, и почему это стыдно и весьма приятно одновременно. Кайл решает, что всему виной его собственные комплексы, что не позволяют вести себя столь вызывающе, а потом думает, что комплексы, скорее, у Картмана, раз он так активно пытается спрятать их. Конечно же, чёрт возьми! У Картмана с детства комплексов хоть отбавляй. Кайл сам старательно насаждал и взращивал их там, отмщая за вечные придирки и обидные шутки. Картман пух на маменькиных тортиках и матерел на еврейских агрессивных выпадах. Ответных чаще, но не всегда. Иногда Кайл желал предвосхитить неизбежное и нанести первый удар. В подавляющем большинстве случаев — удачно. — А вот и я. Заждался? — Кайла выдёргивают из разновкусных воспоминаний толчком в плечо и острым запахом бекона. Слюни сами собираются во рту. Картман готов станцевать ритуальный танец всем богам злорадства и глумления, ведь только один он будет поедать вкуснейшую… — Эй! Тебе ж нельзя! — Картман озадаченно и возмущённо наблюдает, как дерзкие тонкие пальцы захватывают кусок мясной пиццы и уверенно тащат ко рту. — Положи немедленно, эй! Кайл жуёт медленно и аккуратно, спокойно глядя в сверкающие гневом глаза, и — облизывает нижнюю губу. Картман сглатывает и сражённо садится рядом, продолжая наблюдать. Ему хочется быть этими пальцами, что подносят еду к этому красивому ротику, хочется быть едой, чтобы Кайл мог насладиться им, хочется быть кем угодно, чтобы Кайл взаимодействовал с ним. — Что уставился, жиртерст?.. — спокойно осведомляется Кайл и промокает губы салфеточкой. — Ешь, твоя же пицца. — И ты тоже, — сипит Картман придушенно прежде чем придвинуться вплотную, опуская ладонь на маленькую коленку и сжимая её. — Ой ли?.. — Брофловски откровенно смеётся ему в лицо и касается указательным пальцем пухлых губ рядом со своим лицом, проводит по ним и надавливает. Девушка точно фейковая, Кайлу становится хорошо. Картман восхищённо охает и погружает самое вкусное лакомство в свой огромный горячий рот, посасывает пальчик с упоением и прикрывает глаза. Кайл начинает плавиться неожиданно для себя, гореть сосудами под кожей от осознания того, насколько, мать его, Картман им одержим. Это почти что сводит с ума. Кайл тянется другой рукой и путает пальцы в жёстких коротких волосах, поглаживает кожу головы и проталкивает в мокрую пасть второй палец. Картман хрипит, заходится возбуждением, дрожит и стонет, игнорируя чужие недовольные взгляды со всех сторон. — Картман… Хватит… Давай доедим пиццу и… — И пойдём ко мне, Кайл. Я объясню тебе, почему любовь — это полный отстой. Кайл кивает, и они оба тихо смеются.