let me be your coffee pot

— Делаем ставки, — предлагает Дима, не прекращая натирать и без того чистые стаканы. — Я вот ставлю на то, что этот тип протянет максимум неделю, если так продолжит. Антон, последние минуты три не без восторга разглядывающий этого самого типа, пожимает плечами: — Ну хер знает, он всё-таки стойкий с виду. Может, две недели хотя бы? Этот тип — Арсений его зовут — давний и постоянный гость в их всеми богами забытой кофейне. О нём мало что известно; Антон уверен только в том, что Арсений как-то слишком неприлично, раздражающе красив, а ещё в том, что в кофейне он скоро поселится. Ну, на самом деле, не совсем. Арсений всего лишь появляется здесь утром, — «двойной эспрессо, пожалуйста», — днём, — «капучино, большой, с собой, вау, как быстро, спасибо», — и вечером. Вечером Арсений не так торопится с заказом; вечно зависает у стойки на добрый десяток минут, молчит, отвлекаясь только на телефонные звонки, выбирает в конце концов что-нибудь новое каждый раз, требует в любой кофейный напиток лишний шот эспрессо и занимает самый дальний столик у окна часов эдак на пять, почти до ночи, до самого закрытия; за эти пять часов он делает заказ ещё как минимум трижды, иногда добавляя к новой порции кофеина ещё и десерт. Антон, честное слово, не знает, что у этого парня в голове и в жизни творится. Работа, наверное, тяжёлая, — по вечерам Арсений обычно не в стенку пялится, конечно, а утыкается либо в ноутбук, либо в какие-то свои бумаги, позволяя безнаказанно за собой наблюдать. Не то чтобы Антон пялился на гостей, естественно. Уж точно не на всех подряд. Только вот на Арсения и пялится, наверное, ничего с собой поделать не может. Антону двадцать один, и он ещё не очень хорошо научился справляться со своими желаниями. — Да какие там две, он загнётся сейчас, погляди, — Дима, незаметно подойдя к зависшему у кассы Антону, становится с ним плечом к плечу и добавляет в голос совершенно ненужного ехидства. — Только не так заметно гляди, Шаст, а. Дырки в нём прожжёшь, а я всё-таки стоматолог, а не врач скорой помощи. И чего он вообще ставки какие-то там вздумал делать? Арсений всего-то на этой неделе стал заглядывать к ним не три раза в день, а четыре, ну, и лишние шоты эспрессо ещё начал добавлять в свой большой капучино; человек же не может на самом деле взять и сдохнуть от переизбытка кофеина в организме? Или может? И что там про дырки?.. — Отъебись, врач, — ворчит Антон и поспешно отворачивается, когда занятый своим ноутбуком Арсений вдруг вскидывает голову, сонно озираясь. Видок у него, конечно, действительно тот ещё, красочный. Хотя красивый всё равно, даже если с виду — то ли не спал неделю, то ли вагоны по ночам разгружает. Аж бесит. — У тебя вообще ещё диплома даже нет. — У меня он хотя бы будет, — спокойно улыбается Дима. — Юморист недоделанный. — Мы в одном театре импровизаций играем, Поз. — А недоделанный — только ты. Антон патетично вскидывает руки: — Чем я заслужил? — Дима вместо ответа весело таращится куда-то ему за плечо; обернувшись вновь, Антон натыкается взглядом на успевшего бесшумно подойти к кассе Арсения. Арсений выглядит заебавшимся, но мудрым, так что Антон переспрашивает уже у него: — Чем я заслужил? — Не знаю, — серьёзно отвечает Арсений, смотрит задумчиво. — Кто тебя обидел? До Антона с опозданием доходит, что у них тут грандиозное событие происходит, вообще-то. Первый разговор. Ну, первый нормальный, не считать же за разговор дежурные «доброе утро», «добро пожаловать», «опять ты, так рады видеть!» и «спасибо, Антон, сдачу оставь себе»? Вот именно, не считать. — Вот он, — поймав волну, Антон обвиняюще тычет пальцем в бессовестно ухмыляющегося Позова. — Постоянно меня обижает. А тебя кто? — Меня? — Ну, в смысле, — Антон заставляет себя не смущаться; Арсений же не обижается, что бариста в его кофейне в первую же минуту беседы несёт какую-то хуйню, слишком слабо напоминающую должные комплименты? И вообще, какие нахер комплименты? — Ты себя в зеркало видел? — осознав сказанное, Антон тут же с размаху прикладывает ладонь к лицу. — Ой, бля… Арсений смешно замирает; пялится на Антона своими слишком синими, — обычно светлее же они у него, но не то чтобы Антон был в курсе, — глазищами и явно соображает, оскорбляться или всё-таки не надо. — Это, конечно, очень мило, — в конце концов говорит Арсений, тон у него не поддаётся распознаванию, но Антон ловит блеск его замученных глаз и надеется, что не всё запущено. — Меня давно никто так красиво уродом не называл. — Да тебя вообще так никто не называл никогда, не гони, — удивлённо парирует Антон, попутно соображая, что каждая его реплика всё ещё похожа на наезд. С другой стороны, он не виноват, что Арсений на себя наговаривает. С третьей стороны, он немного виноват. — То есть, ты не урод. То есть, бля. Короче. Сорри, к вечеру язык уже заплетается, я идиот. Что-то хотите заказать? — А мы уже обратно на «вы» успели перейти? — неискренне изумляется Арсений, но послушно начинает разглядывать висящее за спиной Антона большое меню напитков. — И вовсе ты не идиот. Хотя методика общения с посетителями у вас тут оригинальная, оказывается. — Это у него индивидуальный подход, — довольно подсказывает Дима. — Антон Шастун, запатентовано. Вот скотина очкастая. — Давайте, может, — Антон готов взмолиться, — не про меня, а про кофе? — Давай, — не Арсений, а какой-то ангел во плоти. — Ванильный раф большой. Помирать — так от сахара. — И с музыкой, — подсказывает Антон, вбивая заказ; под спокойный взглядом Арсения он отчего-то нервничает, и палец с трудом попадает по нужной кнопке на сенсорном экране. — Вот, кстати, музыка, — Арсений кивает. — Что за жуть последние полчаса играет? Поз, вчера любовно составлявший обновлённый плейлист, открывает уже рот, чтобы — тут к гадалке ходить не надо — высказаться, но Антон поспешно перебивает: — Переключить? Молчаливое возмущение занятого рафом Димы вполне себе оправдывается благодарной улыбкой Арсения: — Да, пожалуйста. Спасибо. Сколько я там должен?.. * Второй разговор оказывается ещё более неловким, чем первый; третий — ещё более неловким, чем второй. Через неделю Антон уже мечтает вернуться в ту пару месяцев, когда Арсений вообще ни с какими бариста не общался практически, забегал утром и днём второпях, а вечером — работал и был занят только самим собой. У них были отлично поделены обязанности: Арсений жил своей жизнью, а Антон был её небольшой частью, как бы жалко и тупо это ни звучало. Со своей долей он, в целом, давно успел смириться; мама всегда говорила, что её Антоша такой обаятельный, умный, общительный и смешной, что никакого труда ему не составит найти себе когда-нибудь хорошую девочку, а потом, дай бог, на ней жениться и подарить страждущим предкам внуков. Её непоколебимую уверенность в благостном будущем сына так и не уменьшило то, что Антоша оказался человеком, которого в приличном воронежском обществе именуют приличным словом «пидор». Сразу после выпускного обаятельный и смешной Антоша махнул вслед за Позовым и Шеминовым в Питер, где обидное «пидор» слышится чуть реже, чем нейтральное «гей», но и то, и другое как-то не располагает к хорошим девочкам и внукам для мамы. Зато располагает к тому, чтобы общительный и умный, но очень невезучий Антоша вечно влюблялся в каких-то недоступных мудил. Арсений, конечно, с виду не мудила; да и вполне себе доступный — вон, сидит опять, черкает что-то в блокноте, — только вот порадовать маму всё ещё нечем, да и себя тоже. Поз не зря над ним ржёт постоянно: гей-радар, или как там эту хуйню называют, у Антона отсутствует совсем, так что свою личную жизнь он обычно устраивает краткосрочно и, если уж не в тематических клубах, то и вовсе совершенно случайно. О чём-то более длительном, чем проведённая вместе с кем-то ночь, — или две, или три, или, ну окей, семь как максимум, которым он гордится, — Антон даже не заикается и не мечтает, слишком велик риск получить в зубы. Он, конечно, рисковый парень, но своя шкура дорога, да и на вставные клыки лишнего бабла нет. Не на Диму же надеяться в этом вопросе. Так или иначе, Антона вполне устраивало пялиться на красивого гостя издалека, сочувствовать его очевидному недосыпу и ничего по этому поводу больше не предпринимать; за словом он в карман обычно не лезет, но зачем будить лихо, пока оно тихо? Или типа того. А теперь, — стоило разок поболтать, — Арсений, похоже, решил, что у них это новая традиция, и каждый вечер надо подходить и втягивать Антона вместе с любым напарником, вышедшим с ним в смену, в очередной ни к чему не обязывающий разговор. Ни к чему не обязывающий, но смущающий, сука. Антон к такому вниманию в свою сторону не привык; вообще — привык, да, уродился заметным, так уж вышло, но не к такому же, — не от Арсения, у которого взгляд за всей этой пеленой усталости оказывается вдруг до мурашек внимательным, ищущим. Антон, когда что-то ему говорит, прямо кожей чувствует, насколько его заинтересованно слушают. Это вообще нормально — кожей такое чувствовать, или он совсем поехал? Антон не знает, а спросить не у кого; Дима и так уже ржёт с того, что Антон в последнее время, пользуясь своей номинальной позицией менеджера, ставит себе исключительно вечерние смены. Дима ржёт и утверждает, что Антон просто ревнует, не дай бог распрекрасный Арсений начнёт говорить с кем-то в его, Антона, отсутствие. И ничего он не ревнует. Просто высыпаться по утрам не помешало бы. * Спорили они тогда не всерьёз, но выигрывает, похоже, Антон: спустя ровно две недели после первого разговора Арсений вваливается в кофейню, и лица на нём нет. Антон даже не вполне уверен, что это метафора. Семь утра — вообще не время для улыбок, на самом деле; у Антона с Димой в этот раз самая ранняя смена, потому что их недобитый театр импровизаций наконец зубами — в основном зубами Стаса — вырвал себе выступление в каком-то пабе на сегодняшний вечер, а надо ещё после работы успеть притвориться, что они типа готовятся. Но у Арсения вид такой, как будто часовая стрелка показывает не на семёрку, а на какую-нибудь подобающую случаю надпись вроде «час апокалипсиса» или «ложись и умри». Короче, Антон соболезнует. — Двойной эспрессо, — сообщает ему Арсений с видом великомученика, но тут же вскидывает руку в предупреждающем жесте, — то есть, тройной. Хм. А можно больше? Четверной? Пятерной? — он переводит взгляд на собственную поднятую пятерню и пару раз очень медленно хлопает глазами. Антон вздыхает: — А может, чаю? — встретив диковатый взгляд Арсения, он вздыхает снова, на этот раз более укоризненно. — Знаешь, как круто пить чай с утра? И вообще, иногда. Вместо кофе. А кофеина там даже больше, но хоть напиток сменишь. А то так и помереть недолго. Арсений за эти пару недель вроде как успел привыкнуть к сомнительным репликам Антона, но сегодня вдруг не улыбается, а смотрит ещё более дико: — Да и к чертям, — заявляет он слишком решительно, чтобы Антон хотя бы немного не забеспокоился. — Возьму и помру. — Ты это, — осторожно начинает Антон, пытаясь одновременно закинуть в картонный стакан нужное количество грамм молочного улуна и не упускать Арсения из поля зрения дольше, чем на пару секунд, — ты чего? Проблемы какие-то? — Арсений, судя по его пустому выражению лица, успел заснуть стоя, поэтому Антон жмёт нужный рычажок, заливает чай кипятком и накрывает крышкой. Подумав, он хватает валяющийся рядом с кассой маркер, пририсовывает на боку стакана кривоватое солнышко и ставит своё гениальное творение на стойку. — Вот, за счёт заведения. От одной-единственной куда-то убежавшей порции чая даже списки инвентаризации в конце месяца не пострадают; а вот Арсений, просияв, обхватывает стакан обеими ладонями и смотрит на Антона уже почти осмысленно. Антон чувствует себя победителем. — Я работаю только на кофе, вообще-то, — не прекращая улыбаться, Арсений с сомнением смотрит на стакан, рассеянно проводит пальцем по рисунку. — Но чёрт с тобой, попробуем так. Спасибо! Щедро насыпав мелочи в банку для чаевых, он резким жестом машет рукой, вроде как на прощание, и уносится куда-то по своим делам. Антону почему-то всегда представляется, что дела у него очень важные. — Солнышко, — умильно тянет Дима прокуренным голосом, создавая в голове невыспавшегося Антона диссонанс. — Как ми-и-ило. * Зато со всеми этими разговорами Антон теперь знает об Арсении чуть больше. Арсению двадцать девять, он любит рано вставать (очень на то похоже, ага), смотреть на развод мостов (так Антон выясняет, что Арсений тоже не коренной петербуржец) и горланить идиотские песни (этого Антон, к сожалению, не слышал, Арсений просто ему рассказал неизвестно зачем), а ещё ненавидит рыбу. И, видимо, работает, только вусмерть залившись кофе. Кем работает — непонятно. * «Спорный вопрос» выступает в пабе вечно смеющегося Лёхи Смирнова впервые, но, возможно, не в последний раз, — принимают их неожиданно хорошо. Настолько хорошо, что несчастные тридцать человек, чудом поместившиеся в небольшом зале, ржут едва ли не над каждым словом. Антон это слышит, но на аудиторию старательно не смотрит, ему и так волнений хватает. Не смотрит — а потом приходится. Потому что традиционные «Сцены из шляпы» Стас предлагает заменить на «Сцены из зала» для большей аутентичности и теперь прохаживается туда-сюда по крохотной сцене, профессионально отбрасывая самые нелепые предложения. — Вот молодой человек на последнем ряду, да, в странной футболке, пожалуйста. — Во-первых, не странная футболка, — Антон слышит знакомый голос и, вытаращив глаза, поворачивается. Арсений стоит там, на последнем ряду у самой стены, и что-то говорит. Арсений. Стоит. — Во-вторых, может, «самая странная реплика от бариста»? — Бариста, — смеётся Шеминов. — Сразу видно, мы переехали в Петербург, у нас в Воронеже это называлось «кофевар». А давайте. — А давайте, — вторит Поз, которого вся эта ситуация, похоже, вообще не смущает; машет рукой в зал. — Привет, Арсений, какими судьбами? — Друг привёл, — Арсений садится на своё место, кивает на устроившегося на соседнем стуле бородатого гнома с нелепым хвостиком. Может, конечно, он не гном и даже не нелепый, но Антону так кажется. Мама говорила, что когда кажется — креститься надо, но Антон вовремя соображает, что его не так поймут. — Пацаны, начинаем, — напоминает Стас, отходит в сторону; Антону очень хочется показать себя во всей красе. Он не зря бросил свой дурацкий менеджмент, не зря в школе играл в КВН, не зря согласился на импровизацию, стоило Стасу когда-то это предложить; ему многие говорят, что он хорош. Что, если постараться, у него много чего получится. Но Арсений сидит в зале, сверкает своими этими невозможными глазами даже с такого расстояния, и Антон не участвует до самого конца. Ну не может он с места сдвинуться. Все шутки, едва появившись, тут же вылетают вместе с попутным ветром из головы; он только хлопает громко, когда подлюга Позов выходит в центр сцены во время предложенного Арсением захода и, состроив грозное лицо, изображает, что держит в руках молочник и питчер: — Так, вам же капучино?.. ТЫ СЕБЯ В ЗЕРКАЛО ВИДЕЛ? Арсений хлопает ещё громче; кажется, даже свистит. «Сцены», к счастью для Антона, были последними на сегодня. К несчастью для Антона, Дима не всегда понимает намёков или того, что Антон не стремится к круглосуточной социализации, а потому тянет его за собой в зал, чтобы поздороваться со знакомыми. С одним конкретным знакомым, конечно. — Вы классные, — сразу же говорит Арсений, смотрит то на Антона, то на сцену за его спиной почти мечтательно. — Правда, я давно так не смеялся. Улыбаясь, Арсений немедленно начинает сиять, Антон к этому уже привык; как и к тому, что Арсений, даже сияющий, всё равно выглядит немножко похожим на смерть. В мешках под его глазами можно уже, наверное, уместить вещи, с которыми Антон перебирался из Воронежа в Питер. — Спасибо, — на этом бы и остановиться, но Антон — это Антон, он заботливый. — А тебе бы поспать. — Это Антон, — бессовестно ржёт Арсений, — он работает в кофейне, помнишь, я рассказывал? — чего он там рассказывал? — Антон очень заботливый. А это Серёжа, — пока хвостатый жмёт руку сначала Диме, а потом Антону, Арсений спокойно добавляет, — он моя пара. Антон открывает рот и забывает закрыть. Потом вспоминает. Потом открывает снова. Со стороны он, должно быть, похож на особенно нелепую рыбу, одну из тех, что Арсений так яростно ненавидит; но, бля, чего? Арсений ржёт снова. Сегодня все слишком много ржут. — Творческая пара, — поясняет он, глядя прямо на Антона, который решает быть честным: — Не врубаюсь. — Мы сценаристы, — ухмыляется Серёжа; ухмылка у него какая-то противная, но никто, кроме Антона, этого вроде бы не замечает. Возможно, проблема не в Серёже. — Иногда пишем вместе. Но обычно этот придурок, — он хлопает Арсения по плечу, — работает один. — Ага, — отмерев, Антон чешет затылок, — угу. А что пишете? — Под заказ, что дают, — Арсений пожимает плечами. — Фильмы, сериалы. Иногда покупают в итоге, иногда нет. В последнее время чаще покупают, я поэтому к вам так часто начал заглядывать. — В кофейню? — уточняет Серёжа и, получив сразу три кивка, закатывает глаза. — Говорю же, придурок. Утверждает, что без кофе нихрена не пишется. Я ему говорю, что из ушей скоро его ебучий латте польётся, а он не слушает. — Я, вообще-то, всё ещё здесь. Вот прямо тут стою, Серый. Но! — оживившись вдруг, Арсений улыбается, указывает пальцем на Антона. — Сегодня с чаем тоже прокатило. Магия какая-то. — Это потому что там тоже кофеин, — беспомощно объясняет залипший на улыбке Арсения Антон. — Это потому что ты еблан, — подсказывает Серёжа. Арсений, неожиданно талантливо изображая оскорблённую невинность, смотрит то на Диму, то на Антона, качает головой, как бы ища поддержки. Антону знать неоткуда — может, Арсений и вправду еблан, но это как-то грубо, вот так гнать на человека. Поэтому он говорит: — А по-моему, нет, — он широко улыбается Серёже. — Он у нас любимый посетитель. — У Антона, — добавляет Дима, которому, видимо, просто нравится быть подлым человеком. — У Антона он любимый посетитель. — Не понял, — подмигнув Антону, Арсений скрещивает руки на груди. — А у тебя кто? — А у меня нет любимых гостей, — флегматично отвечает Дима. — Я вообще людей ненавижу. Серёжа немедленно даёт ему пять. * В тот вечер Арсений предложил сходить куда-нибудь всем вместе, или хоть в пабе том остаться, выпить чего-нибудь; Поз уже начал соглашаться, но Антон, поняв, что спасать себя придётся самому, наплёл какой-то херни про микрофоны и аппаратуру, которые нужно срочно кому-то вернуть, ранний подъём и неотложные дела. На отчего-то разочарованного Арсения он старался не смотреть. Зато получает отличную возможность наглядеться на него уже следующим утром: сегодня суббота, и некоторые гости, забегающие к ним с утра перед работой, по выходным остаются посидеть просто так. Арсений, видимо, тоже начал так делать, — а может быть, делал так всегда, Антон редко работает по выходным, ему слишком дорог сон, — потому что, когда опоздавший на смену Антон влетает в кофейню, Арсений уже сидит на своём обычном месте. Сложив руки поверх закрытого ноутбука, он спит; на повёрнутую к окну щёку светит солнце, и весь Арсений какой-то прямо магический. Смотреть бы и смотреть. — Ты чего как школьница себя ведёшь? — спрашивает Дима полчаса спустя, когда очередь из довольных жизнью и выходными людей вновь рассасывается, и Антон решает, что было бы неплохо разложить впопыхах накиданные друг на друга пачки кофе по сортам. — Чего ты сказал? — А чего ты сбежал вчера? Ещё и меня заставил. Тебе пять лет? Ты боишься, когда красивый мальчик на тебя смотрит? Не бойся, за косички дёргать не начнёт. — Дим, — тяжко вздохнув, Антон садится прямо на пол, принимается аккуратно укладывать пачки в большую коробку, — а вдруг он не гей? На нём не написано. — Есть другие ориентации. Ты меня сам учил. Я не хотел, а ты учил. — Хуентации, — огрызается Антон, но Диме, конечно, насрать. — И ни на ком не написано, если ты не заметил. Чтобы что-то узнать, надо что-то спросить. — Ты себе это как представляешь, а? — в бессмысленном приступе раздражения на себя Антон повышает голос. — Ой, Арсений, доброе утро, добро пожаловать в кофейню, ты у нас по мужикам? — Ну, вообще, да, — смеющийся голос заставляет Антона задрать голову и тут же обречённо прикрыть глаза; Арсений, естественно, стоит у кассы и смотрит прямо на него. Такая вот у Антона жизнь. Несправедливая. — Всегда было интересно, — беспечно продолжает Арсений, — насколько я прав в своих сценариях, когда прописываю официантам или бариста какую-нибудь болтовню. Вот, оказывается, я даже и близко был не прав. — Мы не всегда про тебя разговариваем, — стонет Антон и, кряхтя, поднимается на ноги, потирая ноющее колено. — То есть, мы вообще не про тебя. Мы про другого Арсения. Арсений улыбается чуть ли не ласково: — Он тоже по мужикам? Позов, закрыв руками лицо, смеётся беззвучно, но так, что аж плечи мелко трясутся; Антон солидарен. Ему тоже хочется поржать, но было бы невежливо, Арсений может подумать, что смеются над ним. Поискав слова и не найдя их, Антон беспомощно разводит руками: — Ладно, мы про тебя говорили. — А чего ты так насупился? — весело осведомляется Арсений; после сна, даже такого неудобного, он выглядит до обидного свежо. Как будто не в кофейне спал за столом, ломая шею, а на пуховых перинах, или что там ещё бывает удобное; как будто за ним стилисты бегают и грим поправляют постоянно. Только вот нет никакого грима, это просто Арсений, и Антону пиздец. — Мальчик, я не кусаюсь. — Да чё вы все, сговорились? — Антон отпинывает коробку с кофе в угол. — Мне не пять лет. — Конечно, не пять, — успокаивает его Арсений. — Вон какая дылда. — А может, мы вот это всё забудем? — с надеждой уточняет Антон. — Отмотаем назад, притворимся, что не было? Доброе утро, Арсений, тебе кофе как обычно? — Мне как обычно, — благосклонно кивает Арсений и, стоит Антону выдохнуть, смотрит на него с интересом. — А в кино со мной пойдёшь? Ой. Бля. — Какое кино? — Плохое, — Арсений ухмыляется, — но по моему сценарию. Знаешь, иногда сотворишь шедевр, а потом на него лапы накладывают какие-то люди и превращают шедевр в дерьмо, но тебя уже никто не спрашивает. — Некоторые гости в капучино с сиропом насыпают пять порций сахара, — тупо отвечает собственной нехитрой аналогией Антон, всё ещё переваривая приглашение. — Шедевр, говоришь? — У меня здоровая самооценка. — Это да, — кивает Антон; он, в принципе, не на это намекал. Да он вообще ни на что не намекал, просто переспрашивал, чтобы время потянуть. Уточнить. Мало ли, может, это шутки такие у Арсения. — Это конечно. Ну пойдём. — Отлично, во сколько заканчиваешь? Я за тобой зайду сюда, — опять засияв круче начищенной лампочки, Арсений склоняет голову к плечу. — И кофе-то мне можно? — А, — очнувшись, Антон вбивает в кассовый аппарат двойной эспрессо, позабыв уточнить у Арсения, чего он на самом деле хочет, — конечно. — И песню эту можно переключить? Честное слово, хоть свои плейлисты вам приноси. * Кино, действительно, хуёвое; актёры играют так, что каждый мог бы претендовать на Золотую малину, декорации бывали покруче даже у «Спорного вопроса», а от саундтрека хочется блевать. Но Антон выдумывает пространную речь о том, что сценарный гений Арсения виден даже сквозь кучу дерьма, разваливается в удобном кресле и половину сеанса развлекается, раскидывая в разные стороны попкорн; на выходе, окончательно свыкнувшись с тем, что всё происходящее — не сон, требует срочно купить конфеты. Арсений всё это переносит стоически и с прилипшей к губам улыбкой; кивает на похвалы, кидается вместе с Антоном попкорном, покупает ему какие-то конфеты в кислотно-ярких обёртках; провожает Антона до дома пешком, увлечённо рассказывает что-то про музыку, которую обязательно нужно послушать, и перепрыгивает через лужи, распугивая облезлых голубей. Целует Антона уже у подъезда. — Пусть видят, — заявляет Арсений, когда Антон, опомнившись, отстраняется и напоминает ему, что ещё даже не стемнело, а они не в толерантной Америке. Прижав Антона ближе к себе, Арсений смотрит на него до неприличия светло; как будто клад какой нашёл. Антон не считает себя сокровищем, но если Арсению нравится на него так смотреть — что тут можно сказать против? — Видят и завидуют. Идеальный мужик, думает Антон, когда Арсений целует его снова, и блаженно прикрывает глаза. И чего он боялся?