Крыша

      Николай перешагивает через очередную ступеньку, такую же, как и тысячи пройденных. Опирается о покрытые уже слезающим лаком перила и выдыхает; тихо, с немалой долей усталости, смотря вверх. Силы покидают его слишком медленно, а по вискам циклически бьёт одно и то же. Гоголь еле перебирает ногами, когда доходит до девятнадцатого этажа. Осталось проползти примерно столько же. Он не помнит как оказался здесь, сбегая от самого себя. Его способность, проявившаяся примерно неделю назад, заставила ужаснуться окружающих. Она опасна, необычна и до безумия редка. Николай совсем не хочет, чтобы его убили люди из отдела по делам эсперов, проще слететь с сорокового этажа. Ведь проще, да? Сейчас в приоритете смерть, не хочется быть спасённым, последний рубеж пройдён, открывается железная дверь и перед глазами вечерний пейзаж, раскинувшийся, словно на ладони, город. Страшно. Гоголь подходит к краю, держась пальцами за поручни, сглатывает, зажмуривает глаза, но открывает их с полной уверенностью. В том, что это нужно, необходимо. В том, что он должен умереть. Он преодолевает преграду и уже почти прыгает вниз, но. — Прекрасный вид, правда? — голос слышится откуда-то сзади, но шагов не слышно. Лишь ветер своим воем разрывает томящую тишину. — Не приближайся! — Николай почти делает последний рывок, но его хватают за запястье, сжимая пальцы на выступающей косточке. Накатывают слёзы. Он не хочет, чтобы его спасали, к сожалению, уже оказался спасён. Но всё ещё хочет прыгнуть и разбиться где-то там, на земле. Ниже. — Ты не ответил на вопрос. — неизвестный чувствует, что руки непутёвого самоубийцы трясутся. От страха, боли, разочарования — от всего спектра эмоций. — Я здесь не за этим. — Гоголь огрызается, а после чувствует как чьи-то костлявые пальцы сжимают крепче. Снова больно. — Ты сбегаешь от проблем, я вижу. — голос спокоен, не надрывается. В нём не чувствуется страха или отчаяния, он просто пришёл посмотреть на закат. Вовсе не покончить с жизнью. — Это моё дело. — светловолосого всё больше трясёт, он ведь ещё собирается прыгать. Вроде бы. — Отпусти. — Если позволишь прыгнуть вместе с тобой. — Николай всё ещё боится открыть глаза, но слышит как перила немного скрипят под чужим весом. — Что заставляет тебя становиться на край и смотреть в бездну? Плохие оценки в школе, смерть любимой собаки, девушка бросила? О, да, этот человек откровенно насмехается над тем, что Гоголь явно младше. Последний открывает глаза и видит перед собой уже не солнце — звёзды, разбросанные по чёрно-синему небосводу. Это захватывающе. — Возможно, ты когда-нибудь будешь смотреть на кого-то так же, как и на эти звёзды. — Николай и забыл, что стоит на краю пропасти и своей жизни. Но голос человека, на которого он так и не удосужился посмотреть, выдёргивает из мыслей. А ведь зря он раньше не повернул голову. — Моя способность слишком опасна для людей. Я хочу умереть сам, а не быть убитым. — он никому ещё этого не сказал, но чувствующийся справа взгляд заставил. Поворачивается, смотря на профиль своего мнимого спасителя. — Ты хочешь покончить с собой, потому что боишься доказать своё превосходство над обычным? — на бледном лице наполовину скрытым тёмными прядями не дёргается и мускул. Он всё ещё держит запястье Гоголя и своё обещание прыгнуть с ним. Внизу, где-то далеко на земле, на расстоянии около пятиста метров неотчётливо слышен гул людей, сирены, автомобили. Отсюда это всё — крошечные частички открывшейся взору бесконечности. В небе серые облака, скрывающие звёздный свет от ночных путников, они разрываются, дают проход свету, освещают уснувший город. Скоро всё стихнет. — Я хочу перестать чувствовать страх перед ней. — Николай теребит край плаща пальцами свободной от импровизированных оков руки, кусает губы. — Она может поглотить кого-то, оторвать руку или ногу. На определённом расстоянии она может всё, даже заставить дождь лететь в обратную сторону, трескаться асфальт и чьи-то души. — Знаешь, иногда меня посещают мысли о том, что ведь мы не одарены. Прокляты на всю жизнь, а способности — не спасение мира, а его, наш внутренний паразит, до которого не дотронуться пальцами, не почувствовать. — говорит тихо, почти шёпотом, но весьма уверенно. А Николай просто задумывается. — Так сделай из паразита домашнего питомца, что сложного? Ведь он зависит от тебя и только твоей воли. Слуга, безмолвный, лишь изредка рычащий в глубине. — «Мы»? — повторяет почти эхом, сжимая пальцы на белой ткани. — Я убиваю касанием. — Николай удивлённо, почти ошарашенно смотрит на стоящего рядом брюнета, на своё запястье, сдавленное бледной ладонью. Её владелец прослеживает чужой взгляд. — Разумеется, это всё происходит лишь по желанию. Моему желанию. Светловолосый, кажется, даже выдыхает, но видит в этом минусы. Он слаб для подобного. И снова хочет упасть. — Я не в состоянии руководить ей. — он вновь опускает взгляд, чувствуя, что его запястье становится свободным. — Тогда лети. — незнакомец толкает Николая вниз. Без жалости и сострадания смотрит за падающей фигурой несколько секунд и дополняет шёпотом. — Она спасёт тебя… Последнее, что Николай видит — холодные, уверенные в своих действиях, с оттенком перламутрового глаза. Его снова ждут. И он снова на краю. На той самой крыше. Его хватают за ладонь. Брюнет переползает через ограждение, на устойчивую поверхность, Гоголь стоит в пол оборота и наблюдает за тем как площадь касания уменьшается. И вот, его держат лишь за кончики пальцев, готовы уйти, исчезнуть из жизни простым сном. Но Николай хочет гнаться за видением. Идёт следом, падает в чужие объятия и снова готов рыдать. Ведь теперь он не хочет прыгнуть. Николай сплетает пальцы, не желая отпускать этого человека дальше, чем на пару сантиметров, не сегодня. Но тот отстраняется, отходит дальше, на пару шагов… протягивает руку. — Идём со мной. — и Гоголь идёт, судорожно хватается за своё спасение. Ведь знает, что вся его жизнь сейчас находится в радиусе тридцати метров. *** Николай стоит на краю, в том же месте, где подчинил себя. Его руки сейчас в карманах брюк, ведь он не боится упасть снова… не впервые он падает. не впервые он его спасет. Достоевский подкрадывается так же незаметно, заставляет повернуться, тянет за руку. Гоголь подчиняется, смотрит Фёдору в глаза, касается его щеки сквозь ткань перчаток. И понимает, что готов поставить весь мир на колени, лишь бы это повторялось вновь и вновь. Эта крыша, эта улица, планета, северный ветер, касания того самого человека и тридцать метров пустоты, переполняемой живыми чувствами. Достоевский притягивает Николая к себе, запускает пальцы в волосы и осторожно касается чужих губ, проводит по ним языком, слабо кусает, но делает всё мягко и чрезмерно для себя чувственно. Ведь терять не собирается. — Два года. — Фёдор шепчет, нет, Гоголь знает, что он правда так говорит. Тихо, с нотками хрипотцы. — Я всё равно буду это помнить. — Николай растворяется в ветре и холодных объятиях. — Долго? — …Всегда.