как в старые добрые времена?

      Идущее в медленном темпе время с того момента, как они переехали в новый дом, уже мало волновало Томаса, как могло бы волновать раньше. В конце концов, единственное, что беспокоит его уже на протяжении довольно существенного промежутка времени, когда алкоголь кажется единственным спасением в череде тихих мыслей, это то, как Эдварду вообще хватило ума впустить в дом того, кто однажды разрушил их жизнь. Этот кирпичик в их совместной жизни, рушил всякую стену общих представлений о разумности. Когда точка кипения дойдёт до той колеи, когда все поймут, что нужно ставить крест? Дружба дружбой, но это не хренов мультсериал с представлениями о том, что каждый заслуживает второй шанс. Он не ненавидел Торда. Нет, скорее шрам на предплечье служил ему напоминанием о том, что некоторых людей стоит держать подальше от себя. Но явно не тогда, когда это недоразумение находится в их доме. И даже вылазка за очередной склянкой с алкоголем сопровождается странным напряжением где-то в груди.

Чёртов Торд.. Всё могло быть по-другому..

      Успешно найденная бутылка сопровождалась неминуемым провалом. Фляжку он так и не нашёл за общей чередой мыслей. Может быть и оставил где-то, томимый обстановкой домашнего напряжения. Даже дома ощущение тяжести, он абсолютно не знает, что следует сказать, когда Ларссон сидит на диване, забравшись на оный с ногами. И в момент их первой, спустя такой промежуток времени, встречи Томас молчал. Зло свёл брови к переносице, ругался с Эддом в соседней комнате, но сопровождал Торда гордым молчанием. Будь он проклят трижды, даже сейчас голос звучит надломлено в столь обычном вопросе. Ему, как никогда, не хватает присутствия хоть кого-то рядом, будь то Мэттью или Эдд. Боже..       — Где, чёрт возьми, моя фляжка? — тишина нарушается и Том глупо отводит взгляд в сторону, не узнав собственный голос, что звучал то ли устало, то ли раздражённо после столь затяжного молчания. Хотя приемлемы оба варианта в одинаковой мере.       Молчание с чужой стороны вынуждает его стушеваться, чуть сжав ладонью край столешницы. Краем уха он улавливает тяжёлый вздох и тихую усмешку. Глумится?..       — Не знаю, может тебе стоит её поискать там, где оставил? Алкаш хренов, последние клетки мозга, и те оставил на дне стопки, — последнюю фразу Торд произнёс менее громко, но даже этого Риджуэллу хватило, чтобы услышать.       Это служит.. уколом? Он говорил это однажды. Когда-то это звучало так до азартного игриво, что Том бы без толики сожаления поддался в мнимую шутливую «войну», пихнув Ларссона в бок. «Тогда» было таким лёгким и непринуждённым, и это «тогда», оседает неприятной истомой и комом в глотке. Разумеется, что начинать диалог с чего-то подобного ему не хотелось, но начало положено. Он бы возжелал бы вопросить лишь «зачем ты сделал это?». Ему было важно знать, чего ему не хватало. Но он молчит и кипит от собственной неопределённости сейчас. Блядски больно, но он отстраняется от столешницы, отстраняясь, возможно, от единственной опоры для него в данный момент, шагая из кухни. Он останавливается в проёме, смотрит с пару секунд, облокачивается на дверной косяк и фыркает в своей манере,       — Повтори, — парень в синей толстовке сложил руки на груди, опустив взгляд, оглядывая носок своей обуви, вскинув бровь, — я не буду удивлён, если ты её взял.       Ларссон в доле надменности вскинул брови, на полуухмылке оглянув Риджуэлла, что невесть чему хмурился. Торд жмёт плечами глубоко вздохнув, тихо протянув.       — Твоё присутствие меня раздражает, сомневаюсь, что я бы делал нечто подобное, ища с тобой контакта. Когда молчишь, ты гораздо симпатичнее.       — Мне твою комнату обыскать, что ли? — с толикой какого-то вызова вопрошает Том, хмуро оглядывая Торда.       — Ты как ребёнок, — раздражённо выдыхает норвежец, не хотя поднимаясь с дивана и Том рефлекторно выпрямился, будто в желании казаться малость выше, чем он есть на самом деле, когда норвежец подходит вплотную, — ты хочешь поговорить или не можешь смириться с тем, что всё становится хорошо также, как в старые времена?       Для Томаса это служит едва ли не красной тряпкой для быка и он толкает Торда в грудь, прижав парня спиной к стене, стараясь держать на лице раздражённый оскал,       — Как раньше не будет, придурок. Определённо не когда ты здесь, сечёшь?       Том держит с ним зрительный контакт, глядя на щёку Ларссона. Рубцы заняли приличный участок его лица, и блеклая радужка глаза наталкивает его на размышления о тех или иных последствиях того дня. Торд надменно склонил голову набок, отведя взгляд в сторону.       — Всё ещё не можешь смириться с тем, что было?       — Спрашиваешь ещё, — надломлено процедил Томас сквозь стиснутые зубы.       Чужая ладонь укладывает на его плечо и Том лишь на выдохе прикрывает глаза,       — Дуешь ноздри, будто вот-вот всечёшь.. — на тихой усмешке протянул Ларссон, поднимая ладонь к чужой щеке.       — Продолжишь комментировать мои действия, и я это сделаю.       — Долго ли ты планировал избегать меня? — ещё тише вопрошает парень, зарывшись фалангами пальцев в пепельно-русые прядки чужих волос.       Томас размыкает губы в тихом выдохе, секундно поморщив нос, но бессильно прижавшись макушкой к чужой ладони. Тепло, и за годы отсутствия Торда рядом, Риджуэллу непривычно и.. Чуждо? Хах, он слышит чужое размеренное дыхание и чувствует чужой взгляд на себе и бормочет совсем беззлобное,       — Будь бы возможность, всю оставшуюся жизнь.       — Ты неисправим, — распевчато тянет Торд, поддавшись тихому смеху, но после же ласково прибирает прядки чужих волос со лба, всё же, чуть опустив уголки губ, глубоко вздохнув, — думаю, мне стоило извиниться перед тобой.       Томас поднимает на него взгляд, но лишь на сдержанной усмешке обводит взглядом потолок. Между тем подавленно опускает плечи, будто сейчас этот уже взрослый мальчонка пытается убедить его в том, что переломы лечат пластырями.       — Знаю, прозвучит смешно, но я скучал по вам.. Особенно, по твоей недовольной морде, — Торд ткнётся носом в прядки волос Риджуэлла, глубоко вздохнув, — боже, я правда соскучился по тебе..       — Придурок.. — выдыхает Риджуэлл, фыркнув, — Я никогда тебя не пойму.       — Также как и я тебя, Иегова, — Том с непривычки сводит брови к переносице.       Дальнейшее выбивает Томаса из колеи, ровным счётом как и смена их положений, когда спиной к стене прижимают уже его. Он встречается с холодным металлическим отблеском серых глаз и сглатывает, когда тот смягчается. Торд молчит в незнании, что следует сказать, как и сам Риджуэлл, что старательно сдерживает судорожный выдох. Он скучал, само собой, но и забыть это всё так просто? Сложно, точно также как сделать желанный вдох. Запах табака слабо чувствуется, при чужом выдохе, и только тогда Том осознаёт насколько они ходят по краю.       — Томас?       Мысли настолько смешались в своём перепутье, скользя от «блять» до «ближе». Он едва слышит своё имя из уст норвежца, что смотрел на него с долей молчаливого понимания и нескрываемым беспокойством. Торд не отличался излишней эмпатией, а Томас мало тянул на человека склонного к открытому выражению своих чувств и внутренних беспокойств. Даже с Эдвардом говорить о чём-то открыто не получалось. Если плохо получается словами, то неужели нельзя обойтись простыми действами? Ладонь скользит к предплечью Ларссона, и эта малейшая тактильность вынуждает Торда расправить плечи и слегка напрячься. Надо же.. Взволнован не меньше, и в тишине, повисшей между ними, что нарушает тихий монолог диктора на одном из каналов, он слышит как парень гулко сглатывает, вынуждая Риджуэлла опустить взгляд на адамово яблоко, что заметно дрогнуло. Он волнуется. Также не может подобрать должные слова, невзирая на свои красноречия ранее. Это молчание кажется сейчас правильнее всего, что когда-либо могло возникнуть между ними. Взгляд серых глаз смотрит на него неотрывно, будто в тихом неверии происходящего. Сказать «скучал» было преступлением. Потому что то, как именно они поднимают взгляд друг на друга в юношеской робости, и касаются так, будто в неверии, что эта серая дымка не есть прообраз больного сна, что подкинуло истосковавшееся по чужому присутствию подсознание нельзя назвать скупым «скучал».       И Торд медленно опускает взгляд на чужие губы, что никак не ускользает от самого Тома, что в одобрительном жесте неуверенно поднимает ладонь к чужой щеке.       — Том.. — вторит Ларссон на томном выдохе, вынуждая Риджуэлла тоскливо улыбнуться, стараясь держать в узде толику подсознательной тревоги и лёгкого покалывания в области собственного предплечья, где слабым "маячком" давал о себе знать шрам, оставленный этим человеком, — Чшш..       Губы аккуратно касаются покрасневшей щеки британца и всякие размышления теряются в череде определённого ощущения неправильности того, что происходит сейчас. Томаса повело. Тоска, которая гложет его ещё с того дня, когда он видел насколько изменился их старый друг, не заставляет его отстраниться сейчас. И ведёт его не хуже подростка, когда он чувствует согревающее дыхание на своих губах. И разве стоит это того, что он до сих пор не смог прожить в полной мере? Стоит весь этот риск того, чтобы поддаться вперёд?

Слишком близко..

      Касание чужих губ нельзя сравнить с вздохом чистого кислорода. Скорее, ему будто сдавило горло, от желания сдержать всхлип. Торд скользит обеими ладонями к щекам Томаса, что лишь сравнительно мягко касается его запястий, когда Ларссон делает это несвойственно мягко, будто не в желании даровать ласку, утолив собственные "хочу", а успокоить чужую тревогу. Тихий выдох в перерыве между поцелуем. Они отстраняются, но лишь на секунду, дабы встретиться друг с другом взглядом. И уже Томас льнёт вновь, позволяя себе мягко углубить поцелуй, ища в этом жесте тепла, будто прямо сейчас пытался восполнить всё то, чего ему не хватало вместе с чужим отсутствием.

Плевать на монотонный голос диктора. И даже недавняя фляжка забывается за трепетным касанием. И плевать, что горечь сигары отдаёт неприятным осадком где-то в груди. Он закрывает глаза, чтобы даровать себе хотя бы мнимое ощущение того, что скоро всё будет в порядке.