Никто. Кроме...

Все вокруг знают — Арс нарцисс. Все вокруг знают — Арс любит себя. Все вокруг знают — вернее, думают, что знают. Серега и Дима добро посмеиваются над Антоном, когда Арс в очередной раз тащит его фоткаться куда-нибудь (читай, фотографировать его, любимого), предлагают уже ввести прайс-лист как для профессионального фотографа. Шаст добро улыбается и спокойно идет следом за брюнетом. Воля раз за разом стебет Попова на съемках за его гламурные шмотки, прическу, поведение, что-угодно-вообще. И все равно все любят Арсения, его странные шутки заходят на ура, улыбка разбивает десятки фанючащих сердечек, а любое их взаимодействие с Антоном убивает и воскрешает тысячную армию Артоновцев на раз-два. Все вокруг не знают, что внутри Арсения лишь один человек. Причем, во всех смыслах. Только ради одного человека Арс с благоговением вставал на колени. Только ради него одного он был готов смотреть снизу-вверх всегда, лишь бы в глазах именно этого человека видеть свое отражение и ничего больше. Только для него из суки он превращался в сучку. И мы с вами даже не знаем — мы чувствуем разницу между этими словами. И именно сейчас Арс делал все это. Вставал на колени, держа спину ровно, пытаясь устроить ноги в чулках и туфлях поудобнее. Смотрел снизу вверх с немым обожанием и едва ли не преклонением. Превращался из себялюбивого шоумена в послушную, маленькую, течную сучку, готовую на все ради н е г о. Антон сидел в кресле, в штанах у него уже давно стояло и причиняло боль, запертое в тесный тканевый плен, но он не мог позволить себе двинуться, прекратить смотреть, прекратить облизывать и окутывать взглядом то, что сегодня ему преподнес Арс. В чёрных ажурных чулках на стройных ногах, обутый в женские туфли на шпильке — Попов был отчаянно красив, смущен и обнажен. Антон просто не имел права пропустить хоть секунду этого восхитительного зрелища — коленопреклонный Арсений Попов. С покрасневшими от постоянных покусываний губами, растрепанными волосами, небрежно спадающими прядками на почерневшие от возбуждения горящие глаза. Дыхание его было сбивчивым, отрывистым, щеки розовели то ли от стыда, то ли от желания. Поэтому Антон приказывал: — Раздень меня. И, едва проглотив довольный стон, наблюдал, как Арсений подполз чуть ближе и принялся за дело. Развязав шнурки, медленно стянул обувь, затем носки, не переставая неосознанно прогибаться, показывая Антону широкую спину с кремовой кожей, которую тому безумно хотелось облизать и пометить, ямочки на пояснице, которые так хорошо ощущались под жадными пальцами, и упругие полушария, вбиваться между которыми Антон готов был вечность, лишь бы чувствовать, с каким рвением, азартом и отдачей принимал его Арсений, как забывал себя от удовольствия, как умолял стонами не останавливаться, взять его глубже, сильнее, никогда не отпускать… После обуви настал черед рубашки, пуговица за пуговицей, руки Попова дрожали, но Шастуна это только больше заводило. Не отрываясь, он смотрел, как Арсений со слепым послушанием в абсолютно поплывшем взгляде ласкал поцелуями и вылизываниями открывающуюся ему кожу Антона, облизывал его соски, специально порнушно далеко высунув язык, щекоча кончиком чувствительную точку, заставляя Шастуна шипеть сквозь зубы и покрываться мурашками. Из последних сил он держал руки на подлокотниках кресла, не давая себе воли ощутить тепло тела Арсения, потому что знал — сорвется, быстро, грязно, не так, как хотел сегодня. Чуть выпрямившись, Шаст помог, скидывая опостылевшую теперь тряпку на пол. Прежде чем приступить к джинсам, Арс несколько раз провел ладонями от коленей к паху Антона, за что получил несильный шлепок по щеке. Немного придя в себя, испуганно поднял глаза, но увидел напротив только всепожирающее пламя возбуждения, которое Антон уже едва контролировал. — Не дразни меня, мой хороший, иначе я тебя так выебу, что потом в дырку ладонь засунуть можно будет… — хриплым голосом пригрозил Шастун и понял, что зря. — Пожалуйста… — взмолился Арсений, утыкаясь лицом ему в ширинку, зубами захватывая молнию и открывая ее, проезжаясь подбородком по крепкому стояку, руками расстегивая пуговицу сверху. У него самого уже смазкой внизу все перепачкалось, даже на резинку чулок накапать успело, а член тяжело покачивался от прилившей крови. — Сначала поработай ротиком, — сказал Антон, приподнимаясь, позволяя Арсу стащить джинсы, под которыми не было белья, и тут же, не ожидая, громко застонал, когда любовник буквально заглотил его сразу до корня, начиная с наслаждением сосать. Яйца поджались, и, казалось бы, ничто уже не могло спасти Шастуна от позора быстрого оргазма, если бы он не схватил в кулак волосы на макушке Попова, отдергивая его, другой рукой сдавливая основание собственного члена. Несколько рваных вздохов, и фоновая благодарная мысль о том, что Арсений подстригся именно так, позволяя зарываться в свои мягкие волосы длинным шастуновским пальцам. И только после этого Антон вновь посмотрел на Арса, мягко проводя чувствительной головкой по распахнутым губам, пачкая их в смазке, упиваясь послушностью своего партнера, доверчиво высунувшего язык, по которому Шаст и сделал несколько пошлых шлепков, от звука которых вздрогнули они оба. Поудобнее устроив руку у того в волосах, Антон начал сам трахать Арса в рот, контролируя глубину, темп и скорость, порой вжимал Попова носом в пах и буквально ебал в глотку, охуевая от рефлекторных судорожных сжатий гортани и беспомощных всхлипываний Арсения. А тот просто улетал, чувствуя, насколько зависим от Антона, насколько хочет и может доставить ему удовольствие любыми способами, какими тот ни пожелает. Разум его протестовал, привычный к самоконтролю, но тело буквально покалывало тысячью искр наслаждения, что пробирались внутрь, собираясь в один мощный клубок вожделения, что отключал мозг напрочь. Руки его были свободны, но коснуться себя он не смел, это было давно заученное правило, когда еще в первый раз Антон со злости перемотал ему запястья попавшимся под руку скотчем, чтобы Арс не отвлекался, пытаясь подрочить себе, пока Шастун долго вылизывал его растянутый анус, то и дело сплевывая вовнутрь, так, что когда вошел членом, раздалось пошлое хлюпанье, словно ебал он влажную девочку, а не гордого Арсения Попова. Хотя о гордости там речь уже давно не шла — настолько Арс был повернут на Антоне, настолько д л я н е г о он был уже тогда. И когда Шаст в тот раз ласково прошептал ему на ухо: «Деееевочка моя строптивая», только сильнее подался навстречу, раскрываясь насколько мог. И Антон был только «за». Такой Арсений сводил его с ума, возбуждал словно по щелчку невидимого тумблера, один взгляд, одно прикосновение: и вот уже абсолютно обнаженный Арс перекинут через стол, послушно держит ягодицы раздвинутыми в стороны, пока одетый Антон с оттяжкой толкается в него, лишь вытащив из ширинки член и яйца. Наконец Антон вновь уселся в кресло. — Хорошая дырка, малыш, глубокая… Давай теперь другую попробуем, ты ведь подготовился, не правда ли? Осоловевший Арсений лишь часто-часто закивал, пополз в сторону кровати, ложась на живот и растягивая ягодицы руками, чтобы во всей красе показать свою влажную от смазки покрасневшую дырку. Ему было трудно дышать, но стыдная поза просто сводила с ума Арсения, с одной стороны ему хотелось прикрыться, но с другой что-то темное внутри него ликовало, при виде того, как Шастун смотрит на подобное, поэтому Арс делал это снова и снова, забив на неловкость и всяческое смущение. Антон, слегка пошатываясь, последовал за ним и смотрел-смотрел-смотрел. Иначе невозможно, физически Шастун не в состоянии был отвести взгляд от безволосого пульсирующего в ожидании члена ануса. Зрелище было настолько охуенно, что Антон почти потерял самообладание, когда улегся на черные простыни рядом и жадно принялся вылизывать дырочку, вновь и вновь влюбляясь в тихие стоны и скулеж, что издавал Арс, неосознанно покачивая своими бедрами навстречу неутомимому, жадному рту любовника, что лишал его разума, превращая из нормального человека в какую-то похотливую шлюху. Никогда ещё, ни для кого Арсений не делал такого, даже проблеска мысли о подобном не возникало в его голове прежде, раньше он всегда был сверху, что уж говорить, но теперь… Не теперь. — Тоша… Боже… Еще… От этого обращения Антона передернуло с ног до головы, член окреп сильнее, хотя, казалось бы, это уже невозможно. От этого умоляющего тона, от этой полной доверия и беспомощности позы Шастуна выстегнуло. Он быстро проскользнул своей грудью по спине Арса, прижался к нему, накрывая собой, член удобно лег аккурат в ложбинку, головка мягко тыкалась в анус, а губы любовников наконец-то разделили первый за этот вечер поцелуй. Антон был до одури нежен, у него в груди все скрутилось в такой клубок, что он просто не понимал, как жив до сих пор, потому что любовь билась под его кожей, заставляя ластиться к Арсению всем своим существом. Поэтому Тоша показывал свои чувства как мог — сладко, глубоко и долго вылизывал рот Арса, чувствуя собственный привкус, легко потирался головкой о вожделенную дырочку, пока Попов сам не приподнял бедра чуть выше. Проникновение полное, абсолютное, крышесносящее. Внутри горячо, мокро. Арс стонал Шастуну в рот, пока Антон, забывшись в ощущениях, застыл, пытаясь осознать себя и все свое тело — на мгновение он потерялся в пространстве, настолько желанным и долгожданным было это действие. Немного взяв себя в руки, он принялся медленно покачивать бедрами из стороны в сторону, дразня, лишь намекая на настоящие толчки. Арсений стонал, не переставая, но Антон мгновенно выбросил кляп, когда однажды Попов предложил использовать его. Никаких посторонних предметов. Никаких границ — перчаток, презервативов. Когда однажды Шастун решится на фистинг, сделает он все своими руками с большим количеством смазки и ничем более. И теперь Арс услаждал слух любовника своим голосом, показывая, как ему хорошо с ним. Темп стал нарастать, когда Антон, отдышавшись, чуть приподнялся над Арсом и принялся трахать его так, как тот любил — мощно, с оттяжкой, сильно, каждым толчком тараня набухшую простату, заставляя то и дело вскрикивать и выгибаться навстречу. Тело Арса на черных простынях в слабом освещении комнаты казалось совсем белым, скульптурно выточенные изгибы талии, выпирающие крылья лопаток, цепочка позвонков под кожей — все это гипнотизировало, притягивало, Антон сбивался, чувствуя огненные всполохи в низу живота, вздернул бедра Арса выше и тут же своими руками перехватил руки любовника за запястья, вытягивая их назад, заставляя того приподняться над постелью и прогнуться в спине максимально. Арсений почувствовал себя луком с натянутой тетивой, кажется, словно он ощутил каждую мышцу в своем теле, и пронзающее его удовольствие удесятерилось этой мнимой гиперчувствительностью, от чего Попов уже не мог сдерживаться и кончил без единого прикосновения к своему члену. Он содрогался настолько сильно, что Антон еле успел отпустить его руки и перехватить в объятия под грудь и живот, сам едва соображая от умопомрачительного ощущения сжимающегося на его члене ануса. Сколько они кончали, не мог понять ни один из них. Просто в какой-то момент Антон пришел в себя лежащим всем весом на Арсении, который ласково поглаживал его предплечье и целовал ладонь, каждый палец. С тихим вздохом он соскользнул в сторону и тут же развернул Арсения лицом, укладывая себе на грудь, закидывая на его ноги свою, а руки одну пропуская под шеей, другую укладывая тому на грудь. Арс тихо сопел, он, совсем уставший и совсем расслабленный, заснул сладко и крепко, пока Антон, не открывая глаз, тихо дышал ему в макушку. Он никогда не скажет, как порой ему страшно видеть взгляд Арсения, обращенный к нему — абсолютно подчиненный, слепо обожающий… Боготворящий. Антону страшно быть чьим-то богом. Он боялся момента, когда их механизм сломается по его вине. Он не знает, что этого не произойдет. Антон пока не понял, что смотрит на Арсения точно так же.