Блеск укусов

Говоря о психических отклонениях, трудно связать это с понятием эстетики. О да, Чон Чонгук тот ещё эстет. Что творится в его голове, знает только он сам, и то не всегда. В нём заложена та тонкая грань, соединяющая две крайности искусства. Не надо думать, что речь идёт о рисунках, музыке или лепке горшков. Это всё - золотая середина, сумасшествие - вот что движет творчеством в любом его аспекте. Нестандарты - наше всё, но за долгое время совместной жизни увлечения Чонгука для Юнги стали вполне нормальны. Когда долго терпишь, привыкаешь. Никто и предположить не может, почему Юнги избегает коротких шорт и отдаёт предпочтение длинным рукавам, свитерам с горлом и платкам. Грех прятать его почти прозрачное тонкое тело под лишней одеждой, когда есть шанс покрасоваться. Вот только в чём проблема - Чонгук, грёбаный эстет, увлекается искусством и помешан на Мин Юнги. И уж какой художник будет равнодушен к чистому, девственному полотну и откажется замарать его красками? –Больной ублюдок,- с напускным недовольством говорит Юнги, когда Чонгук, подкравшись сзади, вжимает в столешницу и прокусывает ему кожу на шее. –А сам-то, блять,- низко говорит он в самое ухо, заведомо зная, что после старший непременно потечёт по его рукам. Он только дома носит открытую одежду, и всё, чем Чонгук его помечает, выставлено напоказ. Кровавое месиво под тонкой полупрозрачной кожей. Это выглядит, как чистой воды насилие, но вы бы знали, как Юнги кайфует, когда Чонгук кусается. Он чувствует, как кожа почти пропускает в себя его зубы, как лопаются капилляры и кровь растекается подобно лаве - медленно и тяжело, горячо. Чонгуку же доставляет смотреть на его тело, так жадно и долго хранящее его подписи. Да, Юнги весь заштампован. На нём практически нет живого места, где бы ни приложился Чонгук, - борозды синяков на предплечьях и впалые раны на запястных косточках, в одной автору известной композиции засосы вниз по шее, до рёбер и мягкой, самой чувствительной части бедра. Ключицы, хрупкие плечи и всё остальное, где только можно дотянуться, - покрыто тёмными полукружьями следов от его зубов. Это Юнги виноват в том, что возбуждает к своей персоне не только интерес. Сидя на кухне ранним серым утром за кружкой растворимого кофе, Чонгук наблюдает за Юнги, постоянно что-то готовящим, за его маленькой, искалеченной им же самим фигурой и часто ловит себя на мысли, что сломай он ему руку, даже прото так, без секса и поцелуев, и Юнги, этот конченый мазохист, примет от его рук любое извращение и даже смерть. Главное, чтобы по хардкору. Иногда Чонгук смеётся: –Ты заставляешь меня чувствовать себя извращенцем. И Юнги отвечает: –Бля, да потому что ты и так ебучий извращенец. И Чонгук заваливает его прямо на холодный пол и берёт так, без прелюдий и особой заботы о том, ходил он с утра в душ или нет. Чонгука не волнует ни готовность, ни свежие болячки, ни боль в лопатках от ногтей Юнги, и даже если старший обсыпает его матерщиной через полтора стона, он уверен в том, что делает правильно. –Ещё скажи, что тебе не нравится, сука,- рычит он ему в разодранные до крови губы и не жалеет, когда давит на больное запястье или вонзает зубы в горящий алым недавний засос. Потому что Юнги любит, когда пожёстче. Очень редко бывает, что они не трахаются, как животные, а по-настоящему любят друг друга. Это - единственное время, когда Чонгук зализывает раны на теле Юнги и кроет его поцелуями, лёгкими и чувственными, с головы до самых ступней. Такое находит, когда старший не строит из себя гордую стерву, а подходит где-нибудь сбоку, притирается к щеке и с особым желанием строит глазки. Скромность скромностью, а творческие люди все самолюбивы. Чонгук в порыве бесценной нежности любит сидеть и долго разглядывать Юнги, пока он, обездвиженный и абсолютно голый, лежит под ним и смиренно выгибается под лёгкими прикосновениями. Весь Мин Юнги - нестандартное, болезненное творение Чон Чонгука и его нездоровой психики. Он признаёт за ним право полного обладания и даже не страхует своё тело от его нападков, полностью вверяясь. Да, это именно так: Чонгук распоряжается им, как угодно, и Юнги даже не станет возражать, если его захотят трахнуть прямо за шторкой в примерочной, потому что «у меня на тебя пожизненно стоит». Если вы думаете, что знаете, что такое голод, - лучше не возникайте. Потому что на самом деле вы не знаете. Когда Чонгук отправляется в командировки по странам с презентациями новых проектов, Юнги начинает скучать по нему уже в аэропорту. По нему и по тому нездоровому влечению, связавшему их. Юнги каждый день раздевается догола и смотрит в высокое зеркало на своё отражение, следит за тем, как пропадают увечия с его кожи, заживают раны, выбитые Чонгуком на прощание. Ему снова приходится вспоминать, как выглядит его тело - белое и гладкое, словно фарфоровое, - и он не смеет даже щипнуть себя за локоть, терпит ноющую ломку, пока не приедет Чонгук. А он приезжает всегда в приподнятом настроении и прежде, чем сказать «привет, детка», засасывает его губы, нарочно сильно прижав за ягодицы. Чонгук видит тело Юнги - новое, чистое и гладенькое, и тормоза рвутся к чёртовой матери, потому что он целых полтора месяца не чувствовал, как трещит его упругая кожа, претерпевая прокол. И как он стонет, нетерпеливо дёргая его ремень, просит быстрее, сильнее и «ещё, блять, можешь порвать меня нахер». Не только Чонгук здесь помешан на боли и удовольствии. Это одна из тех ситуаций, где уместно сказать, что их союз скреплён тоннами пролитой крови. За время долгой разлуки чувствительность восстанавливается выше положенного. Юнги кончается от каждого грубого, бесстыжего касания, и дерёт всё, что только попадёт под руку, ненасытно и нетерпеливо, ужасно ревниво глядя в потемневшие глаза. Чонгук Юнги упивается, кусает его, как голодное бешеное животное, с особой жестокостью калечит ему тонкую шейку и любимый крепкий зад, зная, что он в жизни не заноет о том, что ему больно и чтобы его отпустили. После таких ночей Чонгук таскает его в ванную на руках и мягкой мочалкой осторожно трёт ему спину и плечи. Он спрашивает, почему Юнги не сидит с ним за столом. Старший улыбается, припоминая, как дико выглядел Чонгук с кровавыми зубами, и замечает кровь на бортике своей кружки. Рана на губе треснула. –Я лучше постою,- усмехается он и недвусмысленно смотрит Чонгуку в глаза, затушив окурок в его чашке. Ясно, как день, что Юнги не может сидеть потому, что Чонгук брал его без растяжки. Плюсом идёт отличная порка излюбленным ремнём. Вот такие у них отношения. Это всё до последней капли взаимно. Знаете, иногда они встречаются на лестничной клетке с соседями и выслушивают тонны жалоб о том, что ночью мешают им спать. Юнги прячется за плечо любимого, ведь именно его дикие вопли они слышали, но тут же вдохновляется - Чонгук шлёт всех и каждого так далеко и красноречиво, что у Юнги появляется самодовольная улыбка: «Видели? Это мой мальчик, это мой мужчина». И пусть за эти извращения их ненавидит целый дом. Не каждый поймёт, почему Юнги скрывает ото всех чонгукову палитру кроваво-холодных оттенков. Не факт, что через пару-тройку лет они будут так же засыпать под утро в огромной двуспальной кровати и завтракать в полвторого дня подгоревшей яичницей с беконом. Кто знает, к чему приведёт их союз: Чонгук не клялся в любви, Юнги не обещал навсегда. Строить замки и искать идеал простительно лишь в юности, во взрослой жизни это делать глупо. Да, они уже не мальчики. Взрослые люди часто устают друг от друга и ищут на стороне. Юнги думал об этом однажды, стоя перед зеркалом в прихожей, но потом в дверном проёме появился Чонгук, и они пришли на встречу с друзьями с опозданием и крайне довольной, сытой улыбкой, потому что младший сорвался на нём. Здесь кроется простая истина: не всем дано любить вечно. Однолюбы доживают до старости, страсть угасает годам к пятидесяти, остаётся лишь привычка. Юнги не представляет их через тридцать лет. Встречающие закат жизни больные садисты? Будет уже не то. Чонгук меньше всего любит строить прогнозы, поэтому любым способом затыкает Юнги, когда он заводит подобные разговоры. –Ты не боишься, что я когда-нибудь сдохну от болевого шока?- спрашивает Юнги, когда Чонгук обнимает его со спины. –С чего бы?- он гладит его руки и целует в ухо, действует усыпляюще. Чонгук медленно прикусывает ему изгиб между плечом и шеей. Выгнувшись, Юнги хватает его за волосы и запрокидывает голову. –Мм... Забудь,- довольно мычит он и вздыхает.- Укуси ещё. Юнги выставляет тоненькую ручку, и Чонгук, бережно обхватив запястье, впивается в него зубами. В прозрачном свете утреннего солнца кожа Юнги блестит перламутром. Он довольно улыбается, ресницы подрагивают от знакомых болевых ощущений. Если Чонгук захочет, он перегрызёт ему аорту. Юнги уверен, он может, а иногда кажется, что действительно пытается. Послышался короткий рваный треск, как будто прокололи твёрдую плёнку. Чонгук поднимает голову, смотрит на него и тоже улыбается, выставляя напоказ кровавые зубы. Юнги целует его, глотает слюну с собственным металлическим привкусом и понимает, что им двоим недалеко до помешательства. Пока Чонгук ставит ему синяки и засосы, пока Юнги ловит от этого кайф и поддаётся, нет смысла думать о нескором конце. Есть вещи, которые мы не в силах изменить. Кожа Юнги блестит потому, что Чонгук не отлипает от неё с поцелуями. Каждая рана, высеченная им, подобна неповторимому авторскому почерку. Судьба играется опасными вещами. Юнги - это то исчёрканное тысячу раз полотно, на котором у Чонгука всегда появляется вдохновение. Жизнь по формуле: их связало кровью - разорвёт водой. Ведь телесные раны, увы, не могут храниться вечно.