Встать с пола, выйти из комнаты

Сначала несмело, почти что робко, мышь выглядывает из щели в полу и поводит носом. Николай Васильевич смотрит на нее, не шевелясь. Точно оцепенел, встретившись с нею взглядом, а скорее просто не находит сил побарабанить пальцами по доске, а более того — не видит смысла. Что есть мышь? Тварь божия. Пусть живет, пусть бежит, куда ей нужно, уж не объест она хозяйскую кладовую. Он весь день тут следит за мышами, сидя на полу, привалившись спиной к дверному косяку. Наблюдает без особых чувств за тем, как шустро они проскакивают под дверь — в комнату, где лежит Яков Петрович. Лежит уже третьи сутки. Мышь скребется — хотел бы и Николай Васильевич поскрестись в запертую спальню, но не может — боязно. Вдруг как разбудит? Вдруг навредит? К Якову Петровичу нельзя: запрещает доктор Бомгарт. — Выживет, уж вы не печальтесь. Только… — он молчит и смотрит с особой тоской, свойственной пьяницам да людям с живым сердцем. — Только вы уж готовьтесь, что прежнего Якова Петровича не увидите. Николай Васильевич покорно кивает, не решаясь прекословить. Что-то тлеет у него в груди с той самой ночи, когда он вытащил Якова Петровича из пожара. Выволок да оставил на траве поодаль от догорающего сарая, а сам от бессилия, охватившего его, улегся рядом и заплакал, так ему было страшно и горько. И с того времени Николай Васильевич все больше молчит и ждет, ждет и молчит. Сидит под дверью спальни Якова Петровича и наблюдает за мышами, что водятся тут в большом изобилии.

***

Леопольд Леопольдович Бомгарт заходит внутрь с мазью и бинтами, а выходит спустя четверть часа без оных, и качает головой: — Мужайтесь, Николай Васильевич. Значит, жив Яков Петрович. Значит, пока не время. — Яким, — зовет Николай Васильевич, когда становится особенно нестерпимо. Тот приходит и, глядя на барина, разводит руками. — Давайте уж подниму вас, эх вы, горе мое, — кудахчет, обходя Гоголя то с одной, то с другой стороны, пробует помочь встать. Но к чему, если сам Гоголь того не желает? — Принеси-ка… — Уговор, Николай Васильевич. Коли готовы свой пост оставить и хотя бы на ночь к себе уйти, то принесу. Горько уходить. Точно кусок сердца остается под этой дверью. Николай Васильевич поднимается и следует за Якимом, шаркая ногами. То, что Николай Васильевич от него затребовал еще в прошлый раз и что ему помогло, он по якимовой доброте теперь получает, лишь сняв сапоги да оставшись в исподнем. Питье обжигает язык, а затем горячей волной прокатывается по горлу, от этого Николаю Васильевичу становится легче. Только утром он уже снова садится у двери Якова Петровича и так сидит до обеда. Как безумный, ковыряет ногтем доски, ждет Леопольда Леопольдовича с новостями. Тот выходит хмурый и бледный: видно, тоже мучается от утрешнего похмелья. Вдруг вспоминает Гоголь: они и тогда пили с Александром Христофоровичем. Ровно в ту ночь, когда был пожар. Может, если б не стояло на столе проклятой горилки, то и с Яковом Петровичем бы ничего не случилось? Так ему скверно, тоскливо на душе, что он хватает Леопольда Леопольдовича за сапог. — Пустите к нему, ради Христа. — Ему покой нужен, Николай Васильевич. И уходит Бомгарт, а Гоголь остается, спиною прислонившись к двери.

***

Здесь он, кажется, и спит, и задумчиво грызет взятое с кухни яблоко, здесь и сидит весь день, и, словно завороженный, смотрит в одну точку, пока мысли его где-то далеко, скрыты плотной черной завесой. Здесь, под дверью, он ожидает непонятно чего и боится, как бы эта дверь не раскрылась и сама смерть с косой не зашла туда, к Якову Петровичу. Николай Васильевич уже не уверен, что не пропустил ее, задремав. В горле знакомо жжет: недостает жидкого огня. Да только Николай Васильевич решает сегодня не пить во что бы то ни стало. — Все сидите, Николай Васильевич? — говорит Бинх и будто что-то прикидывает в уме. И уж о чем он размышляет? Хочется Николаю Васильевичу, чтобы Александр Христофорович к нему рядом сел, хоть и не положено такому человеку поддаваться чувствам. Но как попросить? Как сказать да не вызвать смех? Николай Васильевич только смотрит на него снизу вверх, а Александр Христофорович и на него не смотрит. Жалости в нем ни на грош, а кривится он от досады. — Были вы у него? — спрашивает, как взаймы дает. — Нет, не пускают. — Не пускают-с, — повторяет Бинх неожиданно зло. — Может, там уже давно мертвец лежит, да вам все сказать боятся. Николай Васильевич вздрагивает, к горлу подкатывают слезы. Ничего подобного! Как такое вымолвить можно! Нет, пить он не станет сегодня. Как-нибудь раздобудет ключ и к Якову Петровичу проберется. Во что бы то ни стало, пусть их хоть разнимают с Бомгартом!

***

Так стыдно, что и сказать нельзя, да только пуще стыда — злость на Леопольда Леопольдовича, который никакому упорству не поддается. — Уж пустите на него, хоть спящего, посмотреть, — в десятый раз просит Николай Васильевич. — Я его не потревожу! Он уж оттеснил доктора к самой двери да вплотную подошел, так, что винный дух от него почувствовал. — Разбудите — не сносить головы нам обоим, — вздыхает Леопольд Леопольдович. — Так он сам просил меня не пускать? Под ребра будто нож ледяной вогнали. Судя по тому, как прячет глаза доктор, угадал Николай Васильевич. Чувствуя себя виноватым, Леопольд Леопольдович отступает. Сдается, наконец сдается, только радости Николаю Васильевичу от этого немного. Он пытается унять дрожь, когда заходит в покои Якова Петровича. Ни луны, ни свечи — темнота кромешная, и Николая Васильевича пронимает страх: вдруг на стул натолкнется или чего уронит. Яков Петрович ведь, должно быть, чутко спит. Останавливается Николай Васильевич перед ним и смотрит, а самого оторопь берет: вдруг не Яков Петрович перед ним вовсе, а кто другой в бинтах да одеялах? Ведь ни лица не разглядеть, ни дыхания не различить. Ему и самому дышать боязно — вдруг разбудит? А что если Бинх прав? Тихо ведь, глухо, по-могильному. Николай Васильевич уж и собственного сердца не слышит… И вот Яков Петрович во сне шевелится. Слава Богу. От слабости, вдруг охватившей Николая Васильевича — не ел же весь день! — он тут и опускается на пол у самой Якова Петровича постели. Привыкнув к темноте, он смотрит, смотрит, смотрит… «Не хотел меня видеть…» Зато живой. И вдруг открываются глаза и глядят прямо на Николая Васильевича. Все лицо перевязано, только глаза видны — несомненно его, темные и глубокие. Николай Васильевич от неожиданности вздрагивает, вскакивает с колен, пятится назад к двери. Чувствует Якова Петровича гнев и готовится от стыда провалиться сквозь землю. — Простите, простите меня, Яков Петрович, — шепчет он. И бросается вон из спальни.

***

— Яким! Полотенце… полотенце-то сними! Тот не торопится, неповоротливостью своей еще больше раздражая Гоголя. Все же снимает с руки барина забытое полотенце и осторожно раскрывает перед ним дверь. Позвякивает чашка о блюдце — это руки у Николая Васильевича дрожат. Каждый шаг ему дается с трудом, ну как споткнется? За подносом не видно ног, да он и не старается смотреть вперед: все в сторону, куда угодно, только бы с Яковом Петровичем взглядом не повстречаться. Яким закрывает дверь, оставаясь снаружи, и Николай Васильевич будто последней поддержки лишается. Точно соляной столп, замирает на пороге. — Яков Петрович, я… Решается он посмотреть. Человек, что лежит на постели, на Якова Петровича не похож: обгоревшие волосы, обожженные лицо и руки, до самого подбородка натянутое одеяло. Может, поторопился? — вдруг пугается Гоголь. Может, и правда нужен покой Якову Петровичу, а не завтрак, собранный по приказу писаря да самим этим писарем в спальню поутру принесенный? Только Николай Васильевич не мог не принести. Как любил Яков Петрович сладкое под чай… Как любил завтракать плотно! Как любил за трапезой беседу вести, да мыслями о расследовании с Гоголем делиться! Гоголь ставит поднос на стол и отводит взгляд. — Что ж вы, Николай Васильевич, теперь и смотреть на меня страшитесь? — голос Якова Петровича еле слышен, да обжигает Николая Васильевича в момент, так, что щеки у того вспыхивают, а дыхание перехватывает. — Что вы, Яков Петрович! Я же… я… Слов он не находит, с трудом поднимает на Якова Петровича взгляд. Того почти не узнать — весь обгорел. Как страшна невозвратность! — Простите меня, Яков Петрович. — Да уж вы и в прошлый раз извинились, Николай Васильевич, сколько же можно. Вы мне жизнь спасли. — Нет… я, право… Если б не он, Гоголь, Яков Петрович и не связался бы с местной нечистью! Если б не метался Николай Васильевич в постыдных видениях полночи, а пришел на помощь к Якову Петровичу раньше, то спас бы не только жизнь, но и лицо его, прекрасное лицо. Лихо ненавидит себя Николай Васильевич. Ему бы броситься в ноги к Якову Петровичу, в одеяло уткнуться и разрыдаться. Но он держится и кивает на поднос: — Станете завтракать? Доктор подтвердил: вам на пользу пойдет. Яков Петрович молчит. — Уйти мне, Яков Петрович? Николаю Васильевичу страшно, что скажут «да». — Ступайте прочь, — просит Яков Петрович. — Не сердитесь, голубчик, но лучше вам тут не сидеть при мне. Уж только за порогом он думает, что стоило воспротивиться и остаться, но так он привык Якова Петровича слушать, что сразу и не сообразил. Он прижимается лбом к косяку и всхлипывает, и долго стоит так, не шевелясь.

***

Опустела одна бутылка — Николай Васильевич тянется за другой. Доктор кажется ему добрее и честнее всех людей, которые когда-либо встречались в жизни, даже добрее Якима, ибо тот бы бутылку у него отобрал, а Леопольд Леопольдович лишь щурится от печного дыма да самому себе еще подливает. — Что будет, что будет, как думаете? — тихо вопрошает у него Николай Васильевич, сам не зная толком, о чем хочет говорить. Жжет в груди у него, но только эту горечь вином не залить. — Поправится — снова в бой, — отвечает Леопольд Леопольдович и опрокидывает стопку, на щеках у него румянец, и теперь видится он Николаю Васильевичу средоточием жизни, почти что архангелом, который Якова Петровича на тот свет не пустил. И за то, что земную жизнь Якова Петровича Бомгарт продлил, Гоголь его целовать готов, и тянется он через стол, но потом горестно опускает руки. Как бывает с пьяными, счастье и тоска у него вдруг ни с того ни с сего сменяют друг друга. — Ишь вы какой, Николай Васильевич. — Какой такой? Бомгарт смотрит весело и хитро, хотя Николаю Васильевичу теперь впору расплакаться. — Чувствительный. Ведь я третьего дня даже думал: сами сляжете, на полу на сквозняке посидев, да не евши ничего кроме яблок. — Здешние яблоки-то хороши… — Да, выдался год. И смеется. Николай Васильевич смотрит на него, а Бомгарт уже и прыснуть готов. Николаю Васильевичу стыдно. Едва он не выболтал о том, что вспомнил, как холеные руки с гранатовым перстнем срезали с яблока кожурку. Едва он не начал говорить, как Яков Петрович всю дорогу смотрел на него, да как потом у Ганны за обе щеки уплетал пирог со сладкими яблочками… Леопольд Леопольдович остается за столом, а Николай Васильевич уходит: он и так уже выпил лишнего. Теперь-то уж дверь никто не сторожит. На минуту всего, только посмотреть на него. Он проходит на цыпочках и садится возле постели. Рука, перемотанная бинтом, покоится здесь же на одеяле, и Николай Васильевич, точно пес, утыкается в нее носом. Пахнет мазью и чистотой, пахнет влажными ранами, болью пахнет от Якова Петровича, и Николай Васильевич снова пьяно и горестно всхлипывает. Опомнившись, зажимает себе рот. Только бы не разбудить… Так он и засыпает сам, положив голову возле Якова Петровича, едва касаясь его щекой и губами. Так и остается в преданной позе своей, выражающей и сожаление, и муку, и любовь.

***

Словно это маменька нежной рукой треплет его по волосам, любовь ее невесома, а движения мягки. Николай Васильевич улыбается, и льнет к пальцам, не раскрывая глаз. Слишком сладок морок, слишком ласковы прикосновения, чтобы опомниться, едва проснувшись… Вмиг отпрянув, он трясет головой, ему в лицо бросается краска. Забинтованная рука опускается на одеяло. — Господи… Яков Петрович… — только и может выдавить Николай Васильевич. Он не заметил, как заснул, и не знает, не помнит теперь, говорил ли во сне, что делал, повинуясь осторожным прикосновениям этих тонких пальцев. Целовал ли их? Ему стыдно и по-прежнему сладко, будто он вдруг оказался дома. Будто что-то важное открылось ему. Будто это ангел подал ему руку. Он боится смотреть на Якова Петровича, и тут же вспоминает, что сказал ему Яков Петрович в прошлый его визит. Уж не подумает ли он снова, что Николай Васильевич брезгует глядеть на него такого, изуродованного огнем? Его взгляд прилипает к руке с обожженными пальцами. Там, где были кольца, теперь только оплавленная кожа, покрытые свежими струпьями раны. Если бы можно было и теперь, когда Яков Петрович не спит, приникнуть к этим пальцам, выразив все, что беснуется, плещет в душе! Николай Васильевич поднимает глаза и смотрит, смотрит прямо на Якова Петровича. — Не гоните, — просит он. — Позвольте остаться. Губы Якова Петровича вздрагивают, и сердце Гоголя обливается кровью. Как может Гуро, умнейший человек, думать, что теперь Николаю Васильевичу противно смотреть на него? Как так вышло, что он не винит Николая Васильевича в произошедшем, а наоборот старается его оградить, выпроводить вон? — Раз уж хотите, оставайтесь, — тихо говорит Яков Петрович. Николай Васильевич бы все отдал, только бы не подниматься с колен. У него кружится голова — то ли от выпитого накануне вина, то ли от волнения. — Я принесу вам завтрак, Яков Петрович. Станете? С удивлением он замечает, как Яков Петрович начинает улыбаться: — Знаете, чем подкупить, Николай Васильевич. — Так я принесу? Обернусь мигом. Яков Петрович молчит, глядя на него тем особенным взглядом, который Николай Васильевич и прежде замечал у него здорового, — лукавым и нежным. — Чего еще вам подать? Он готов услужить, готов сделать все, о чем Яков Петрович помыслит, не только уж то, что попросит. Найдя Леопольда Леопольдовича, он сам забирает у него мазь и бинты и просит сказать, сколько капель лекарства развести в чашке с водою. — Уж не дурачьтесь, барин… — начинает Яким, наблюдая за сценой. — Неужто вместо доктора хотите… — Яким, — угрожающе говорит Николай Васильевич, и слуга замолкает. После, уже сходив на кухню да заказав завтрак, Николай Васильевич возвращается в комнату к Якову Петровичу и растворяет окно.

***

Много их — тех, кто хочет теперь говорить с Яковом Петровичем, да только тот, сказавшись уставшим, никого кроме Бинха и Тесака в покои к себе не пускает. Николай Васильевич стоит, нахмурившись, а Александр Христофорович освещает ход следствия. — Вы уж, Яков Петрович, как поправитесь, займитесь этим делом. То, что между прежними убийствами и этой странной историей со свиткой существует связь… — Вне всяких сомнений, существует, милейший, — нетерпеливо перебивает его Яков Петрович. — Вот и Николай Васильевич со мной согласен. Он теперь смотрит на Николая Васильевича. У того волосы падают на лицо, но он все видит, все замечает, даже самую крошечную деталь или перемену в Якове Петровиче. — Возьметесь, Николай Васильевич? — С радостью возьмусь. Бинх поднимается, откашливается, будто пытаясь не забыть до конца договорить то, с чем пришел. — Ему б сиделку нанять, пока Николай Васильевич будет по всей Диканьке бесов ловить, — уже в дверях вполголоса говорит Тесак, изрядно поторопившись. Александр Христофорович раздраженно обрывает его: — Ну что ты несешь! Он оглядывается. Николай Васильевич стоит у постели Якова Петровича, напряженно смотря им вслед. И лишь оставшись с Яковом Петровичем наедине, опускает плечи, которые кое-как распрямлял при гостях. — Что же вы думаете обо всем этом, голубчик? Яков Петрович дрожащими руками подносит к губам чашку с кофием. Обольется почти наверняка, только намедни освободившись от бинтов и совершенно еще не окрепнув, но Николая Васильевича разлитый кофий не занимает. Он и про красную свитку слушал вполуха, все больше думал про Якова Петровича. — Николай Васильевич. Тесак прав, хорошо бы нашелся человек, способный позаботиться о Якове Петровиче, пока он до конца не оправится, да только как доверить его хоть кому-то постороннему? Леопольд Леопольдович, несмотря на свою страстишку, надежнее всех других докторов, которые есть у Николая Васильевича на примете, но сдюжит ли он… — Николай. Размышления его снова прерывает Яков Петрович. — Что же вы, теперь не изволите поделиться соображениями относительно дела? В его голосе Николай Васильевич вдруг различает отголоски обиды, и ему тотчас становится стыдно. Он садится подле Якова Петровича, забирает у него чашку и ставит на стол. Умные темные глаза следят за ним, заставляя чувствовать и вину, и нежность. Должно быть, думает Яков Петрович, что теперь Николай Васильевич в свои руки расследование взял, и уязвленная гордость его не дает ему покоя. Николай Васильевич готов рассмеяться — и тут же, отсмеявшись, сжать руки Якова Петровича своими и расцеловать их в сердечном порыве. — Яков Петрович, — говорит Николай Васильевич не без дрожи. — Никогда я ничего не решу без вас, никогда не начну действовать, с вами не посовещавшись. — Ой ли, голубчик? — спрашивает Яков Петрович будто бы весело. И Николай Васильевич искренне кивает: — Точно так, Яков Петрович. Как сказать ему, еще не начавшему вставать с постели, а уже желающему приняться за новое расследование, что не за ордена или перстни, не за колкие речи или острый ум Николай Васильевич полюбил его? Как сказать ему, что теперь для Николая Васильевича эта спальня и эта постель — и Голгофа, и Эдем, единственное место, где хочется Николаю Васильевичу находиться? Яков Петрович откидывает голову на подушку: он устал. Николай Васильевич вздыхает, собирает посуду и прикрывает за собой дверь.

***

Сущее мучение для Николая Васильевича быть при нем, приносить ему завтрак и по три раза в день справляться о здоровье, и можно было бы уехать, чтобы не доводить себя до крайности, но ведь согласился вести дело о красной свитке. А теперь уж просто так не покинуть Диканьку. Думал, не сходить ли в церковь и не поставить ли свечу, только перед какой же иконой? Нет такого святого. И отпущения греха такого не будет. — Что ж вы, барин, — вздыхает Яким, стараясь говорить тише, — в собственной спальне ночевать перестали, все при нем и при нем. — И добавляет так, словно бы только ту причину и видит: — Простудитесь, на полу-то у него сидеть. — Ты поменьше по сторонам гляди, — у Николая Васильевича отповедь одна. Дело продвигается легко, кажется, и душегуба уже нашли, да только не верит Николай Васильевич, что его видение показало всамделишного убивца. Яков Петрович бы сообразил, уж Яков Петрович бы разобрался. Бомгарт будто бы больше не пьет, по крайней мере, сам Николай Васильевич его за этим не замечает. Доктор трезв, а потому рассудок у него в добром здравии, а глаз меткий. — При таком лечении Яков Петрович быстро на ноги встанет, — говорит он и улыбается так, что Николай Васильевич старается разговор в другое русло свернуть, пока не покраснел. Будто Леопольд Леопольдович знает о чем-то. О том, чего и нет на самом деле. Зато при Бинхе притворяться не нужно. «Сдал старик, — как-то раз сказал Александр Христофорович. — Теперь уж только за вами будущее, Николай Васильевич». Словно заживо схоронил Якова Петровича. Этого Николай Васильевич не стерпел, с той поры между ними с Александром Христофоровичем так воздух стынет, что и пар изо ртов идет. И только на полу в спальне при Якове Петровиче он чувствует себя как дома. Яков Петрович смотрит на него своим умным и теплым взглядом. И больше не гонит прочь. То, что Александр Христофорович Николаю Васильевичу сказал, сам Гоголь Якову Петровичу передать не смеет и никогда не решится даже намеком показать, какие слухи в Диканьке ходят. Он садится возле постели Якова Петровича и подставляет голову под рассеянное движение его пальцев. Если и боится Яков Петрович, что время его ушло, то Николай Васильевич знает: нет. Все только начинается. Все-то у них впереди. И однажды утром, когда обычно непроницаемо серое, унылое небо над Диканькой прорезает луч солнца — будто Господь одним глазком заглянул на землю, — Яков Петрович, облачившись в халат и мягкие домашние туфли, сам выходит к завтраку. Николай Васильевич оборачивается: не ожидал. И тут же густо краснеет, почти сливаясь цветом лица с накинутым на плечи его пальто, принадлежавшим не кому иному, как Якову Петровичу Гуро. Отчего нацепил, да еще именно сегодня, Николай Васильевич и сам не знает, слишком уж истосковался по чему-то, напоминающему о прежнем времени — столь коротком, а все же навсегда отпечатавшимся в памяти Николая Васильевича. — Не снимайте, голубчик, — просит Яков Петрович, обходя его стороной да любуясь. — Пожалуй, чуть длинновато, но можно ведь перешить. Яков Петрович смахивает с красного сукна невидимые пылинки, прикосновения его по-хозяйски смелые, но и по-отцовски заботливые. От уголков его глаз разбегаются паутинки мелких морщинок, и считая их, Николай Васильевич постепенно избавляется от конфуза и сам в ответ начинает улыбаться. — Я и не думал, Яков Петрович… — Бросьте, бросьте, Николай Васильевич, носите на здоровье, — говорит Яков Петрович и больше не убирает руки. Он обнимает Гоголя с той силой, которая успела вернуться к нему за время выздоровления, и у Николая Васильевича будто легкие заново разворачиваются, словно прежде воздуха ему не хватало, а теперь и дышать, и жить будет вольготно и счастливо. Прижавшись щекой к шее Якова Петровича и уложив его самого лицом на серый каракулевый воротник, Николай Васильевич смотрит за его плечо, оглядывая залитую солнцем комнату. Никого не страшась, на самую середину ее выбегает серая мышь и поводит носом, ожидая большого пира. Этой же ночью Николай Васильевич впервые слышит: — Поднимайтесь-ка с пола, любезный. Этак и простудиться недолго. Просить дважды Якову Петровичу не требуется.