Бегущий

У него разодранные колени в кровь, сломанное ребро и темно-фиолетовая гематома на ключице. Он передвигается маленькими шажками, старательно минуя все грязевые ловушки. Чонгука заносит куда-то вглубь захламленного мусором района; он видел здесь уже двоих парней, бездомных и умирающих, но, думается ему, если бы они узнали его, нашли бы в себе силы встать. Чонгуку хочется тяжко вздохнуть, но страх, что обломок ребра может проткнуть легкое, останавливает. И, в то же время, заставляет идти вперед. Чонгук не думает, что выживет. Он даже уверен, что сдохнет в ближайшие дни. Но его цель — не дать найти себя этим мразям, гордо зовущих себя Охотниками. Чонгук идет вперед, поверхностно и часто дыша, помня, что за каждый час его жизни заплатят больной сестре. Когда он наконец-то достигает тупика — и не то чтобы это была его цель — парень облегченно сглатывает и опирается о ближайшую стену. Долго стоять не получается, и Чонгук скатывается на землю. Из-под своего бедра он брезгливо вытаскивает гнилую банановую кожуру и с тоской думает о том, как же хочется есть. Из кармана достает две кассеты — на одну он уже несколько часов назад записал вид на свое ухо, а вторую планирует заполнить видеоматериалом сейчас. Он не снимает окружающую обстановку — о, тогда его найдут просто, блять, мгновенно. Чонгук направляет камеру на свои губы и поет. Поет давно забытую песню о любви и равенстве, которых в их прогнившем мире давно нет. Поет, зная, что они все равно вырежут с видео звук. Или — того хуже — подставят другой. Чонгук знает, как это бывает. В то время, когда он был слишком мал, чтобы понимать, он смотрел «Бегущего человека» и поражался, но не потом и не сейчас. Он даже немного благодарен, что есть место, куда ты можешь просто пойти и… что? Продать свою жизнь, чтобы за трансляцию на весь мир, как тебя пытаются убить, заплатили деньги твоей семье? Да, наверное, за это. Больше и не за что. Чонгук знает, что уже смог продержаться четверть всего игрового времени — он исправно посылал кассеты (но подозревал, что по ним его и находят так быстро). Он, вероятно, смог заработать столько, что его сестре хватит денег на лекарства и еще на пару лет существования. Жизнью называть то, что с ними происходило, Чонгук бы побоялся — сука-карма могла слишком сильно ебануть его за такое. В любом случае, Чонгук хоть и хочет сдохнуть — потому что сил уже нет, но не может. Еще не время. Еще хотя бы пара денечков. Еще хотя бы пара часов. Чонгук знает, что не выиграет. Что не сможет скрываться месяц, не сможет выжить. Никто не может. — Эй, парень. И надежда, какая же она сука, успевшая расцвести в груди Чонгука за время этой короткой передышки, перегнивает с особо зловонным запахом. Его нашли. Чонгук весь подбирается и медленно тянется рукой за пояс брюк — там его единственное оставшееся после последней стычки оружие. Он крепко обхватывает рукоятку ножа, но не успевает что-либо сделать. Ему вдруг резко бросаются на шею — обнимают так, что даже больно — но тут виновато чертово ребро. Незнакомые руки зарываются в волосы, а голос — черт возьми, самый сексуальный из всех возможных — шепчет ему прямо в губы. — Подыграй мне. И Чонгук подыгрывает. Не потому, что понимает, что происходит, но потому что он хочет. Хочет тепла, которое опускается на его рот, хочет этих болезненных объятий и запаха мыла. Чонгук стонет в поцелуй от удовольствия и прикрывает глаза. Чертово мыло, за которое он бы сейчас отдал свои последние брюки. Он не мылся уже двое суток. Последний его раз был, когда он смог заселиться в отель, потому что — это даже не смешно — администратор оказался слепым католиком, спасибо господи. Он не знает, сколько это продолжается, но мысль, что у него есть возможность ощутить чьи-то прикосновения перед смертью, радует неимоверно. И если бы у него была возможность трахнуться, а потом застрелиться (потому что это лучше, чем то, что сделают Охотники с ним, когда поймают), то он воспользовался бы ею. — Эй, — хнычет парень, который оказывается, в конце концов, на чонгуковых коленях. — Полегче. Чон растерянно моргает, а потом понимает. Блять. — Извини? — Чонгук не знает, за что извиняется — то ли за то, что увлекся и не отпускал парня, то ли за то, что с этим парнем могут сделать из-за него. Никто не смел помогать бегущим, если не хотел лишиться глазных яблок, яиц и жизни. Иногда по отдельности, но чаще вместе. С чувством и с толком, так сказать. — Ничего, милашка, — парень улыбается ему и не спешит подниматься с чоновых ног. Чонгуку это кажется странным — вся ситуация, парень и… Господи, этот парень. Чонгуку кажется, что сердце останавливается по-настоящему, а потом заходится так, что ничем хорошим это кончиться не может. Точно не может. Потому что Чонгук рассматривает его (насколько это возможно), и теперь он не понимает. — Кто ты? — Чонгук хмурит брови и пытается скинуть блондина, но тот на его брыкания лишь сильнее цепляется за чужие плечи. — Не дергайся, идиот, — теперь голос звучит осуждающе, — в паре метрах от нас патрульный пневмокар. Если ты не хочешь, чтобы они узнали тебя, милашка, тебе бы лучше продолжить целовать меня. Чонгук дергается и пытается выглянуть из-за чужого плеча, но блондин насильно удерживает его. — Ты дурак? — Что они делают здесь в такое время? — Точно дурак. И как ты остался в живых эту неделю? — парень вздыхает, а потом наклоняется и оставляет легкий поцелуй на чонгуковых губах. — Такой дурной. Поцелуи медленно и нежно перетекают на щеку и нос. Блондин выцеловывает черные брови и что-то мурлычет. — Ты проститутка? — выпаливает Чонгук, когда чувствует, что у парня (как, впрочем, и у него самого) встает. — Айщ! — блондин ударяет его ладонью по груди, не сильно, но Чонгуку хватает. Он скрючивается и хнычет от боли, мгновенно забывая о крохах последней гордости. Это пиздец как больно, если спросите. — Эй ты чего? Парень, видимо, и правда, беспокоится — повторяет вопрос еще несколько раз, периодически чмокая чужую черную макушку, и Чонгук находит в себе силы, чтобы ответить. — У меня, вероятно, ребро сломано. — Прости-прости, — блондин мило дует губы, — я не хотел. Я просто… Я Тэхен, а не проститутка. Чонгук смеется. Как же это, блять, абсурдно. Он здесь, избитый и скрывающийся, с невероятно горячим парнем на коленях, а рядом сраная полиция и его возможная смерть. — Почему ты тогда так одет? — спрашивает Чонгук, когда успокаивается. Тэхен — если это, и правда, его имя — недоуменно хмурит свои бровки и вновь дует губы, и Чонгук думает, что он здесь кончился. Что за парень, господи. Такие разве бывают? — А что с моей одеждой не так? Чонгук хмыкает и ведет ладонями вверх по крепким бедрам. Он чувствует кожу под руками, а глазами видит ее, черную и жутко сексуальную. Но на ногах все не заканчивается. Рубашка на Тэхене — молочно-белая, изрезанная вдоль и поперек (и, черт, Чонгук может поклясться, что видит твердый сосок). А на губах остатки ярко-алой помады, и Чонгук понимает откуда ему чудился вишневый вкус. — Она очень сексуальная. Как и ты. Тэхен хихикает, мило так, что никак не вяжется с его образом и крепким стояком. Аромат мыла усиливается, когда он крепче обнимает Чонгука (но теперь аккуратнее, зная о груди), благодаря за комплимент. — Я знаю, что в это будет трудно поверить, но я сшил ее сам. Ненавижу то, во что нам диктует одеваться правительство. — Ммм, так ты маленький бунтарь? — игриво спрашивает Чонгук, щипая парня за бедро. Он получит от этой ситуации сколько сможет, и никто ему, блять, не помешает. — Я тебе вообще-то хен, Чон Чонгук, — мурлычет Тэхен таким голосом, что беглец понимает, что тот, на самом деле, не против. — Так ты… знаешь, кто я? — уточняет Чонгук прежде, чем начать засасывать золотистую кожу на нежной шее. Такую нежную, черт. Чонгук чуть ли не стонет от ощущений на своих губах. Но вместо него глубокий стон издает Тэхен. — Конечно, знаю, дурашка, — мурчит он, и Чонгук млеет от приятного баса, — тебя все знают. Чонгук хмыкает и не отвечает. Туше. — Тебя показывали утром, сразу после Намджуна, — говорит Тэхен, пока ерзает на чужих бедрах, — его еще тоже не поймали. Он славный малый. Очень жаль его мать. И твою сестру. Чон останавливается и даже убирает руки с чужой талии, но только чтобы переместить их на тэхеновы щеки. Взгляд друг на друга на расстоянии в пару сантиметров кажется жутко интимным, но Чонгуку это нужно. Чонгуку хочется. — Если кто-то узнает, что ты помогал мне… — Я знаю, — грустно улыбается блондин. — Знаю. Они целуются так еще двадцать минут, пока мимо них не проходит мужчина — полицейский! — и не сплевывает рядом. Кривится и оскорбляет, но не всматривается и уходит дальше. Еще одна гнетущая минута, наполненная страхом, Тэхеном и запахом мыла, а потом пневмокар исчезает за поворотом. Чонгук так благодарен, что их, скорее всего, приняли за бомжа и проститутку. Спасибо, карма. — Тебе, наверное, стоит идти, — говорит Чонгук, когда Тэхен не делает ничего. У того в глазах ожидание, и Чонгук добавляет, — и спасибо тебе. Блондин хмурится. — Разве ты не можешь пойти со мной? — Нет, Тэ, — Чонгук нежно проводит по мягкой щеке и жалеет, что они встретились сейчас, а не до. — Я не собираюсь подвергать тебя опасности после того, что ты сделал для меня. — Но я буду в порядке, Гуки, — хнычет Тэхен, и Чонгук чувствует, как у него щемит сердце. Он знает этого парня не больше часа, но уже готов отдать ему все. Сделать для него все. Он уверен, что родись они в другое время, менее мрачное и продажное, они были бы вместе — слишком уж похожий узор у их мозаики. — Пожалуйста, пойдем со мной, — Тэхен практически умоляет, но Чонгук не может. Нет. — Ты не должен делать этого, — Чонгук смотрит серьезно, но знает, что через это видно его боль, — не должен привязываться ко мне. Я все равно умру. Завтра или через неделю, но умру. Они найдут меня, Тэхен. Я постараюсь продержаться дольше — ради сестры, но итог останется один. Не привязывайся к мертвецу, Тэ. Чонгук жмурится, когда Тэхен начинает бить его по плечам, не сильно, но ощутимо, вымещая злость и обиду. — Но я уже, Чонгук, — хнычет Тэ, и Чон с болью замечает его блестящие от влаги глаза. — С того момента, как услышал по каналу твою историю, я просто… А потом увидел тебя здесь и полицейских. Пожалуйста, Чонгук, пойдём со мной. Чонгук целует Тэхена в мокрые от слез щеки, снимает того со своих ног и встает. Взгляд цепляется за начинающий краснеть горизонт, а кулаки сжимаются. Он должен сделать правильный выбор, и Тэхен, поднявшийся следом и обнявший со спины, не помогает. Но может быть и если... Поможет?