По праву рождения

У Джеромайи трясутся руки. Толпа гудит, отталкивая полицию от тела Джерома. Джеромайя начинает расталкивать людей сильнее. Джером еще дышал, он это видел. Толпа шумит, а Джеромайя, найдя лазейку в куче накрашенных фанаток, пробегает к машине. Брат плюется кровью, шипит, иногда бубнить что-то в предсмертном бреду. Джеромайю трясет, ему страшнее, чем когда-либо. — Слушай, а… — сердце брата начинает медленнее стучать — Куда это ты меня тащишь, а… — Очки упали, но он не стал их поднимать. — Братец? Джеромайя не вытирает кровь с щеки от перчаток близнеца, скорее наоборот, хочет, что бы — по сути, его кровь — хоть что-то осталось от непутевого брата. — В больницу. Хриплый смех раздается на всю больницу Готэма. Врачи с испугом смотрят на вновь прибывшего пациента, однако пистолет убеждает их в правильности клятвы Гиппократа. Оказалось, что без малейшего страха они способны успокоить его буйного близнеца одним уколом (перед этим потеряв еще десять, но это не так важно.) и сделать его состояние более… близким к живому. Когда Джеромайю наконец пустили в палату, Джером слегка дернулся, но не проснулся. С легкой руки Гордона в палату не пустили ни Пугало, ни Шляпника, хотя те стремились с неменьшим рвением, чем его собственный брат-близнец. Из-за двери слышаться их голоса, это бьет по Валеске горькой виной. — Мистер Тетч, отвлеките, пожалуйста медсестру. — голос пугала скользит змеей по совести. — а я попробую убрать этого юного спасителя. — Мистер Крейн, а может, он нас сам впустит? Ну, потом. Вздох пугала даже из-под ткани звучал устрашающе. — Хорошо, подождем пять минут. Джеромайя посмотрел на спящего брата: Джером, будто бы и не падавший с дирижабля, выглядел почти целым, насколько это было возможно. Руки, освобожденные от перчаток, все в шрамах, слегка дергаются. Побои на руках старые. Получил их Джером точно в цирке. Совесть заедает Джоромайю по чуть-чуть, с каждым шрамом ломаясь на мелкие кусочки. Была ли у его брата возможность не быть плохим? Вряд ли — это понимает даже такой отвратительный брат, как Джеромайя. Но ведь можно было задержать: он, как никто другой, прекрасно понимает, что лабиринт имеет свойство меняться, создавая новые пути. Может быть, если Джеромайя понимая, что ожидает его брата, построил бы такой лабиринт, отстроил каждый поворот так, что бы пути не было. И тогда его брат не сошел бы с ума, не плевался безумием на каждого, кто проходит мимо… Не падал бы с дирижаблей, потому что хотел спасти брата, ибо «никто не смеет убивать мою жертву». На виске еще осталась кровь от того прощания в лабиринте, но ее он не стирает. Джеромайя полагал, что у него был выбор по праву рождения. У Джерома не было выбора все по тому же — Джеромайя клянется, что не позволит брату потеряться снова — чертовому праву рождения. Джеромайя ненавидит это «право рождения». Его близнец сейчас безмолвен, однако даже если бы он был таким же, как и обычно, Джеромайя Валеска будет цеплятся за брата. Потому что сейчас важно было не «право рождения», которым прикрывался Валеска всю жизнь. Хороший щит, но как много он мог исправить, не будь он трусом, который не может выйти из лабиринта без выхода. Руки Джерома начали двигаться. Он кашляет, слегка поправляя прическу, затем раздается легкий смешок. Теплые пальцы накрывают холодную руку Джеромайи. Близнец с изуродованным лицом улыбается, еле выдавливая слова. — Братец, построй такой лабиринт, чтобы я из него не смог выйти.