я слышу тебя

Вообще-то, когда Тянь периодически заглядывал в гости к рыжему, он не раз замечал запрятанную за шкаф покоцанную временем светлую гитару. Она не была запыленная. Струны были натянуты, а некоторые лады под ними — потертыми. Вывод напрашивался сам собой: Шань играл, время от времени, но его пальцы были способны создавать что-то, близко связанное с искусством. Это было странно, удивительно и раздражающе. Потому что спустя столько времени он все еще не знал таких простых и важных вещей о малыше Мо. Но всякий раз по воле случая вопрос об увлечениях Мо быстро забывался, вылетал из головы. Будто подсознательно Хэ сам понимал, что это то, чем рыжий должен поделиться искренне, самостоятельно. Хэ не будет вынимать клещами из него это, как делал раньше. Но после того, как Тянь заметил в комнате рыжего эту злополучную гитару, жизнь его заметно подпортилась. Потому что на важной лекции в институте он задумывался не о принципах финансового менеджмента, а о том, как бы Мо выглядел с этой гитарой в руках. Что бы он играл — что-то из современного инди-попа или кавера на классических рок-исполнителей? Как бы он сидел — закинув ногу на ногу или расставив ступни и наклонившись чуть вперед, смотря в пол? А он умел петь? Горло Хэ пересохло. Он откашлялся, жестом показал одногруппнику, что с ним все в порядке, а сам думал, что нет, ничего, блять, не в порядке. Кажется, у него какой-то сраный фетиш на рыжих мальчиков с гитарами, потому что внезапно возникший жар между ног — это не то, что нужно было бы посреди пары. Тянь нервно кусал кончик карандаша и смотрел перед собой, не видя ничего. Кроме тонких угловатых рук со шрамами на костяшках, которые плавно перебирают струны. Левая рука медленно, с какой-то не присущей рыжему грацией, перемещается вдоль грифа, а худые белые пальцы быстро и четко складываются в аккорды, испускают мелодичный тихий звук, неудачно задевая мизинцем соседнюю струну — все равно гармонично. Он чуть не разгрыз ебаный карандаш. Раз. Два. Три. Четыре… Тянь пытается успокоиться, дышит равномерно, стараясь восстановить сбившееся дыхание. У него никогда не было такой реакции. Никогда. Настолько мгновенной, настолько сильной, что, буквально, сознание мутнеет и хочется сделать что-то очень непристойное прямо тут, посреди аудитории. Он понимает, что скорее умрет, чем если не увидит рыжего с гитарой в руках. Рыжему не обязательно будет играть — Тянь и без того сразу кончит прямо в штаны. Но время шло. Хэ не давил, даже не спрашивал — и сам Бог позавидовал бы этой выдержке. Хэ просто чаще трогал Шаня за руки и щупал мозоли на подушечках пальцев — ну, точно, играет.

ххх

Любое проявление уважения рано или поздно награждается. Поэтому, когда Тянь приходит вечером с учебы, принеся с улицы запах сухой листвы и дождя, и видит из коридора лежащую на кровати гитару, поблескивающую желтым бликом от ночника, ему хочется расплакаться от радости — потому что вот оно. И он снимает с себя верхнюю одежду так тихо, как только может, как будто инструмент на кровати может треснуть от неловкого звука, а вместе с ним — и Шань. Он проходит в комнату так, словно эта квартира — не его дом, и все тут чужое, боишься коснуться и сломать. Он видит сгорбленную худую фигуру Шаня на кухне — тот моет посуду, и его блядские руки действительно обладали той самой грацией, просто Хэ — слепой мудак. — Это — гитара? — Ты тупой? — Вообще-то это был риторический вопрос. — Ты тупой. Тянь хмыкнул и подошел к рыжему со спины, положил ему подбородок на плечо — привычно, как будто это делал каждый раз. — А я всегда задумывался, почему это у тебя такие ловкие пальч… — Тянь получил локтем в ребро и примирительно поднял руки. — Она мешает дома. Выбрасывать — жалко, поэтому привез сюда, — Шань пожал плечами и продолжил флегматично намыливать тарелки. Тянь проглотил вязкое разочарование. — Так ты не играешь? — Ну… Вообще-то, играю. Мо нелепо вздрогнул от того, как резко и крепко его обняли. Он почти что смутился. Почти. — Ты… Сыграй, пожалуйста. — Ну уж нет. — Пожалуйста, Шань, — Мо показалось, что у Тяня дрогнул голос. Рыжий вновь пожал плечами, как-то неудачно смазывая эту тему. Отдаленно Хэ понимал, что скорее всего даже мама Шаня никогда не слышала, как он играет, поэтому рыжему очень неловко и неуютно: ничто не распахивает душу наизнанку так сильно, как это делает творчество. — Я не знаю. Не уверен, что это то, что ты можешь ожидать от меня. — Мне все равно, Мо. Играй хоть ебаную Кэти Перри с фальшивыми аккордами — мне все понравится. Шань криво усмехнулся и сказал, что домоет посуду и подумает. Было видно, что ему трудно решиться на такое откровение. Но ведь он тоже должен потихоньку раскрываться, так ведь? Поэтому, когда последняя тарелка с тонким звоном погружается на свое место, он тщательно вытирает мокрые руки о мягкое махровое полотенце, медленно идет к кровати и, не обращая никакого внимания на Хэ, сидящего недалеко на диване, берет гитару и усаживается, чувствуя, как неуютно матрас прогибается под весом его тела. Он загибает одну ногу под себя, устанавливает гитару на бедре и и начинает петь. Его голос — сначала неуверенный — заполняет тишину, отскакивая от стен и растворяясь в воздухе. Тяня пробирает крупная дрожь: он боится обернуться и посмотреть, потому что он думает, что все это — его очередной слюнопускательный сон, и если он увидит что-то такое, то оно разобьется тут же, словно тонкий хрусталь. Мо пел тихо, вкрадчиво, проглатывая первые слова, но потом — смелее, громче. Он распевался на ходу, на ходу же втягивался в смысл, сворачивая все пространство вокруг в круговорот, эпицентром которого был он сам. Шань рассказывал ему историю. Что-то о том, что он устал находиться среди теней, что-то о том, что ему надоело лгать, о тревогах и о том, что чувства — взаимны. Тянь знал английский достаточно хорошо, чтобы понимать текст песни дословно, но он не слушал слова. Он слушал голос, слушал, как неуверенные ноты становились громкими, как бой становился менее прерывным, шумным, как буквы вклинивались между струн, как они просачивались между пальцев, а после — вылетали, преисполненные смыслом, доведенные до душевного крика — и это то, что говорило Хэ намного больше, чем просто слова. Потому что, скорее всего, Шань — сейчас без брони, без хмурых бровей, без оскала. И Тянь благодарит всех Богов, потому что он сидит спиной и не видит — он боится увидеть оголенного до внутреннего стержня Мо, отдающего часть себя ему, наконец доверившегося. Когда Шань немного хрипит — это как пальцами по спине Хэ, с нажимом, до мурашек. Когда он берет ноты выше — чистые — это словно глоток свежего воздуха. Тянь действительно сходит с ума от того, с каким надрывом и душой распевается Мо, насколько сильно раскрыл себя для понимания, и эта песня — эта песня, словно исповедь, своеобразная, о том, как сильно он устал, о том, как хочет поменять мир вокруг себя и себя самого тоже. И Хэ потом станет очень стыдно за то, с какой пошлостью он думал о Шане до того, как понял, что для рыжего музыка — это не предмет сексуальности, это инструмент, чтобы выговориться, чтобы забыться. Он хотел сделать так, чтобы его услышали. И Тянь слышал, слышал всеми фибрами собственной прокуренной души — то, как Шань надрывается, сколько сил он вкладывает в каждый удар по струнам и сколько тоскливой боли сквозит между строк. Хэ все-таки обернулся, как раз тогда, когда оборот песни сходил на нет, но когда нервы Мо были на пределе, когда он окончательно, бесповоротно поддался и поверил в то, о чем поет. И если бы Тяня спросили — что он увидел тогда, перед своими глазами? — он бы сказал, что он увидел комету. Огромную, горящую неистовым обжигающим пламенем, пересекающую темную гладь ночи ярким проблеском. Но стремительно сгорающую. И это был один из тех случаев, которые можно посчитать по пальцам одной руки, когда Тяню действительно захотелось расплакаться. Потому что ему было грустно, потому что смысл дошел до него, потому что он был счастлив — это та самая комета, которую он смог ухватить голыми руками, которая сейчас находилась прямо в его комнате и светилась. У Мо были закрыты глаза, и в полумраке было непонятно — плачет он или нет. Но он покачивался в такт музыке, отбивал ритм ступней ноги, свешенной с кровати, его голова была поднята и он словно смотрел в небо, через тонкие веки, через тысячи этажей. Его руки дрожали, но он продолжал доигрывать последние аккорды, ударяя пальцами по струнам уже аккуратно, не так сильно, как делал это полминуты назад. Когда в квартире воцарилась тишина, она показалась Тяню оглушающей и грохочущей. Но он не мог перестать смотреть на то, как Шань сидит и все еще напряженно держит гитару в руках — словно она была единственным мостиком к реальности, из которой он на короткий промежуток времени исчез. Глаза рыжего были все еще закрыты, и он не заметил, как Тянь на ватных ногах подошел к нему, сел рядом на кровать и очень вкрадчиво сказал: — Я слышу тебя.

ххх

I light the fuse And I watch it burn And somewhere deep inside I know there's a lesson to be learned It's not the crime but the way that we pay for Feelings are mutual

ххх