Бесята

— Экая ты пьяная скотина! Пошел вон отседова! Двери кабака под вывеской, изображавшей две столкнувшиеся кружки со вспенившимся пивом, распахнулись, и на улицу вышел дюжий детина, за шкирку держащий какого-то пропитого бедняка в рваненькой шинельке, засаленной рубахе с распахнутым воротом, надетой прямо на голое тело, и стоптанных сапогах. Тот отчаянно махал руками, силился вырваться, мычал что-то вроде «Пусти меня, сукин сын!», но мужичина будто бы и не замечал дерзости пьяного. Вышибала поднял пьяницу на пару вершков над землей, тряхнул что есть мочи и с размаху бросил на камни улицы. — Поди протрезвись, босяк! Он хлопнул себя по бокам и растворился в резких звуках ругани и гогота, доносившегося из кабака. Пьяница оперся на локти и слегка приподнялся, чтобы бросить пламенный взгляд на закрывшуюся с грохотом дверь, крепко выругался и, сплюнув, с трудом встал на ноги. Именно в таком неприглядном виде, читатель, мы застали Николая Ставрогина — известного всему городу франта, красавца, человека странного и «себе на уме». Молодой статный брюнет с смоляными волосами, всегда аккуратно приложенными, небольшими бакенбардами и потрясающе голубыми глазами, теперь он был похож на какого-то страдальца-чиновника, заливающего горе дешевой водкой, а не на утонченного аристократа и покорителя дамских сердец. Но в стельку пьяному молодому мужчине сейчас было наплевать на внешний вид, хотя он и потрудился поднять воротник потрепанной шинели и вжать голову, дабы не столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из светских знакомых и избежать скандала — излюбленного и, пожалуй, единственного доступного развлечения здешнего высшего общества. Смотря себе под ноги, Ставрогин поплелся, изрядно пошатываясь, в сторону дешевого постоялого двора, где мог бы протрезвиться и при этом не быть замеченным. Однако сама судьба была против своего завсегдашнего любимца. Стоило пройти всего пару метров, как он услышал громкий хлопок и насмешливое цоканье. Точнее, сначала Ставрогин, смотрящий себе под ноги, конечно, увидел носы модных туфель, которые в далекой губернии осмеливался носить лишь один человек, тот час же поспешивший подтвердить предположение молодого мужчины своим наигранно-наивным возгласом: — Ба, кого я вижу! Николай Всеволодович, собственной персоной! Да еще и в каком виде! Просто картинка! Ставрогин с нежеланием поднял голову, чтобы лицезреть перед собой наглое выражение Петра Степановича Верховенского. Лицо этого не то нигилиста, не то социалиста (кого именно, Ставрогин никак не мог понять) как всегда было похоже на маску, которую тот, однако, носил с мастерством истинного актера. Только самые проницательные люди знали, насколько на самом деле честолюбив и лицемерен этот общественный «шут». Для данного случая молодой человек приберег свою излюбленную маску — неподдельное удивление. — Дорогой мой, никак не ожидал видеть вас здесь. Верховенский протянул как всегда облаченную в перчатку руку для пожатия (даже для исполнения привычной церемонии он никогда не оголял ладоней). Слегка подергивающийся на месте Ставрогин хотел было ответить на приветствие, однако вместе с рукой подался вперёд сам. Если бы Петр Степанович не успел подскочить вперед и подставить плечо, за которое мужчина ухватился, Николай Всеволодович распластался бы на каменной мостовой. Слегка приобняв пьяного знакомого за локти, Верховенский рассмеялся, сохраняя прежнюю мину. — Ну и амбре от вас, Николай Всеволодович, — сквозь смех промолвил молодой человек, комично скривившись. От Ставрогина действительно несло за версту, и единственным средством протрезвления был покой, о котором, конечно, нельзя было и мечтать в Скворешниках, где Варвара Петровна немедленно бы устроила допрос, а затем, непременно, и истерику. Об этом же подумал и Петр Степанович, после чего лукаво улыбнулся, представляя себе всю ситуацию. — Однако ж в таком виде вам никак нельзя показываться дома. Ваша высокоуважаемая маменька будет страдать, а уж сколько будет разговоров. Вам непременно нужно скрыться. И немедленно. Всё с той же привычной насмешливостью Верховенский обернулся к дороге и, одной рукой придерживая способного в любой момент потерять равновесие Ставрогина, крикнул проезжающему мимо на кэбе извозчику. — Эй, Ванька! На –ую улицу! Извозчик остановился, спрыгнул с козел и даже предложил помочь затащить пьяного господина в экипаж, однако Петр Степанович отрезал: — Я сам! Он взял Николая Всеволодовича под руку и спародировал кавалера, помогающего забраться в карету даме. Несмотря на всю несерьезность выходки, Ставрогин чувствовал, что Петр Степанович придерживает его крепко и уверенно. Когда оба молодых человека оказались в кэбе, Верховенский лихо махнул рукой озадаченному Ваньке. Извозчик прикрикнул на мохнатую, но довольно тощую кобылку и погнал по направлению к –ой улице. Стоило экипажу набрать ходу, Петр Степанович задёрнул занавески. Даже в полумраке Ставрогин заметил, как тот мгновенно переменился в лице: оно перестало быть насмешливым и теперь выражало то ли досаду, то ли недовольство. Руки его были скрещены на груди. — О чём вы думали, Николай Всеволодович, когда шли в это злачное место?! Вы хотите скандала?! Это не Петербург, а […]! Здесь нет-нет, да и наткнёшься на знакомого! И какой позор! Николай Всеволодович Ставрогин шатается по городу в непотребном виде! — Какое вам дело! — Какое мне дело?! — вдруг вспыхнул Верховенский, но тут же смиренно продолжил. — Впрочем, и впрямь, какое мне дело до ваших похождений. Я всего лишь пекусь о том, чтобы… Варвара Петровна не была замешана. Бедная женщина не выдержит такого. Вы разрываете ей сердце. — Врёшь! Ставрогин совсем не мог контролировать свое тело и, тем более, язык. Поэтому фраза, вылетевшая сейчас, но которую он сдержал бы в любое другое время, повисла в воздухе, как топор, и, бесспорно, сильно задела молодого человека. Несколько минут они молчали: Верховенский был обижен колкими словами Николая Всеволодовича, а Ставрогин, не имевший обыкновения много разглагольствовать, пытался не провалиться в сон. — Куда вы меня везете? — наконец спросил он. — Ну уж не в Скворешники, как вы изволите сами догадаться. В голосе отвернувшегося Петра Степановича слышались нотки обиды. — Мы едем в гостиницу. Уж не к себе же мне вас приглашать. Вновь повисла тишина. Она, вместе с укачивающим ходом кэба, действовала на Ставрогина, как колыбельная. Николай Всеволодович то и дело стал клевать носом, но на каждом ухабе резко просыпался, через несколько минут, однако, начиная снова клонить голову. — Не смейте засыпать! Я не намерен тащить вас на себе! Хотя тон Верховенского и был раздраженным, при тряске он непременно хватал молодого мужчину за плечо, чтобы тот не повалился вперед и не разбил лица, и так же резко отдёргивал руки, будто боясь обжечься. Извозчик остановил кэб прямо перед гостиницей и отворил дверь. Он всё же помог барину спуститься на тротуар, получил от Петра Степановича монету и был таков. Как бы ни хотел молодой человек избавиться от тяжкой ноши, ему всё же пришлось взвались на себя приличную часть массы Ставрогина и нести до самого входа во второсортную гостиницу. Правда, теперь лицо Верховенского приобрело вид самый насмешливый и довольный. Хотя –ая улица и располагалась на окраине города, недвусмысленных слухов ему теперь не избежать, да тем и лучше. Репутация чудака за молодым человеком укоренилась уже давно, а этот эпизод лишь поднял бы его «авторитет». Подскочивший мальчишка лет шестнадцати, не спрашивая, накинул руку еле держащегося на ногах Николая Всеволодовича, и они вместе с Верховенским затащили «пьяного господина» на второй этаж. Комнатка оказалась совсем небольшая и меблированная чересчур уж аскетично: там были только кровать, стоящая на шатающихся ножках и покрытая заштопанным в нескольких местах одеялом, грубо тесанный стол, тумбочка с тазом и рукомойник. — Чтоб вас всех! — выругался Петр Степанович, просовывая мальчику монетку и со злобой захлопывая за ним дверь. — Может, изволите чего-с? — крикнул через дверь мальчик. — Пошёл вон! И вели не беспокоить! Он обернулся к Ставрогину, который стоял посреди комнаты, качающийся, как березка на ветру. — Да сядьте уже, черт бы вас побрал. Верховенский толкнул Николая Всеволодовича, и тот приземлился ровнёхонько на кровать. — И послал же мне бог вас! — Вы же в бога не верите, — заметил Ставрогин, удобнее устраиваясь на постели. — С вами и верить-то начнёшь. Молодой человек закинул руки за спину и стал ходить из угла в угол, о чём-то молча раздумывая. Лицо его было угрюмо. — Право, не могу поверить, что вы опять взялись за старое! Петр Степанович повернулся к кровати и понял, что реплика была обращена в пустоту. Молодой мужчина спал крепким сном, которым могут спать только младенцы и пьяницы. — Вот те на! Не перестаёшь ему дивиться. То упёрт и глуп, как сивый мерин, то вон, дитя малое. А главное, как горд, подлец! Этого мне не надобно, того не предлагайте! Вейся перед ним змеёй: Ставрогин одно, Ставрогин второе, а он раз — и пинок под зад. Летите, Пётр Степаныч, вольным соколом на все четыре стороны. Сколько уж я для него сделал, и что взамен?! Эка важна птица! Верховенский только всплеснул руками, когда послышалось мерное посапывание. Петр Степанович, по натуре своей человек добрый и отзывчивый, хотя не в меру тщеславный, готов был в эту минуту простить Ставрогину любую выходку. Таким беззащитным тот теперь казался, что никак нельзя было назвать его тем самым бесом, за которого общество принимало порой действительно взбалмошного Николая Всеволодовича. — Ох, плут! И молодой человек улыбнулся настоящей, неподдельной улыбкой. — Сколько же мук мне пришлось из-за тебя вытерпеть… Он шутливо покачал головой, как старая баба, горюющая о своей напасти. — Если бы ты только знал. Петр лег на кровать, стянул перчатку с левой руки и прошёлся рукой по смоляным волосам. — В наказание ты мне послан. И в утешение. Верховенский наклонился над лицом спящего Николая и нежно поцеловал в губы. До чего же был революционер удивлен, когда рот Ставрогина скривился в ухмылке, а глаза аквамаринового цвета впились в его собственные. Молодой человек вскрикнул, но рот его тут же был прикрыт ладонью Николая, который молниеносно поднялся и, перекинув ноги, оказался верхом на обескураженном Верховенском. — Как это понима..., — начал было Петр Степанович, сумевший убрать руку Ставрогина, но вновь не успел договорить. Молодой мужчина, не имея возможности закрыть рот возмущенного пленника руками, которые держали кисти революционера, накрыл его губы своими. Как и ждал Николай, Верховенский ответил на поцелуй с нетерпением и жаром. Когда брюнет отстранился, тот всё также неуверенно пролепетал: — Я… вы… — Вы как-то немногословны в этот раз, Петр Степанович. Или лучше Пьер, Петя? После того, что между нами произойдет, думаю, я заслужу право вас так называть. Ставрогин имел выражение лица насмешливое, пожалуй, такое, что было у Верховенского минуту назад. Он дерзко посмотрел прямо в глаза молодому человеку и, убедившись, что тот полностью в его власти, отпустил руки. — Что… произойдет? — Право, как вы недогадливы. Мы с вами переспим, что же еще. Николай оттянул лацканы жакета Верховенского, провел рукой по жилетке. — Но вы… не пьяны? Мужчина усмехнулся. — Я, как и вы, прирождённый актер. — Не могу поверить… — Давайте я всё объясню. Однако, не будем терять драгоценное время. Итак, вы, мой милый друг, полный дурак, хотя и мните себя всевластным. С самой нашей первой встречи я понял, что вам не безразличен. Ваш взгляд, ваша манера держаться при мне и на людях — всё выдавало ваше ко мне сильное чувство. Он поднёс к своему лицу руку в перчатке и стащил её зубами. — Дружба? Нет. Ненависть? Тем паче. Нечто куда более сильное. Любовь! Вот что ко мне испытывает этот милый юноша. Ставрогин развязал бант на шее революционера и отбросил шелковую ленту в сторону. — Я, право слово, не Печорин, хотя, пожалуй, и кажусь таковым очень многим. Но ведь вы разглядели мою истинную сущность, верно? И не побоялись её. О, ведь вы всего меня прочитали, я прав? Иначе бы бросили все попытки связать со мной жизнь. Для вас я не тайна за семью печатями. Вот он я, как открытая книга. Бесенок. Именно бесенок, а не взрослый бес. Вы ведь и это увидели? Что я наивен и проницателен, игрив и серьезен, глуп и умен одновременно. Мужчина отдернул жакет и медленно стал расстегивать пуговицы на жилете. — А эти ваши теории. Я — солнце. Я — Иван-царевич. После этих слов я понял, что вы помешаны, помешаны на мне. Всякому бесенку это приятно. Вы ведь тоже бесенок в душе. А нам, бесятам, нужно держаться вместе. Брюнет сделал то же и с рубашкой, оголил безволосую грудь молодого человека и коротко погладил ее. — Вы говорили (уж извините, я подслушал), что из-за меня вам пришлось перенести много мук. Мне жаль. Я готов полностью искупить вину. Я стану утешением и радостью. Он поцеловал лоб Петра, мочку уха, острый подбородок, затем стал спускаться по шее, начиная легонько прикусывать кожу. — Я ведь ждал вас сегодня, караулил, знал, что вы пройдете по этой улице в это время. Вы чертовски предсказуемы… Так я прикинулся пьяным, пошёл к вам навстречу, повалился. Всю эту комедию разыграл в вашу честь. Разве вам не лестно? Верховенский вспыхнул от возмущения и страдания. Как бы не приятно было ему быть ласкаемым горячо любимым мужчиной, боль от сказанных слов пересиливала наслаждение. — Прекратите! — закричал он, закрыв лицо руками и стыдясь смотреть на Николая. — Это всё ложь! Все ваши ласки — одна большая ложь! Зачем вы так со мной?! К чему всё это?! Вы вновь мучаете меня, но за что я заслужил такое?! Я вам противен? Почему бы вам просто не оставить меня в покое, не тешить напрасными надеждами?! Вы думали облегчить мои страдания, но сделали лишь хуже! Пустите меня! Петр с силой толкнул Ставрогина в грудь, так что ему пришлось слезть. Молодой человек запахнул рубашку, оправил жилетку и хотел было встать, но мужчина не пустил его: крепко обнял Верховенского и прижал к себе. — Прости меня, — тихо прошептал он, и революционер почувствовал, что маленькая капелька упала на щеку. Петр повернул голову к мужчине и увидел слёзы в аквамариновых глазах. — О, как я виноват! Ставрогин зарылся в густых русых волосах молодого человека, и тот слышал редкие всхлипывания, ощущал слезы на шее и плече. — Я всегда был эгоистом, всегда. Это родовое проклятье, с которым я должен был бороться, но не смог. А ты… стал светом в моей никчемной жизни, ради которого я должен был стать сильным. Сколько я искал отклика в женщинах. Искал в бедных, в богатых, в девственных, в замужних. Их привлекала моя таинственность, но она же их и пугала. Лишь ты смог меня любить, даже зная, насколько я порочен. Для тебя я разгаданный сфинкс. Но даже такого, настоящего и жалкого, даже такого меня ты готов любить. Я слишком поздно это понял. Прости меня, если только сможешь. — Посмотри на меня, — повелительным голосом сказал Верховенский. Николай поднял голову. Глаза его, опухшие от слез, но такие же ясные, глядели прямо на революционера. — Никто не любил, не любит и не будет любить тебя так, как я. И если только есть Ад, я готов страдать в нём вечно, лишь бы ты любил меня так же сильно, как я тебя. Молодой человек прильнул губами к губам Ставрогина, и они слились в долгом поцелуе. — Мы оба будем гореть в костре Сатаны за нашу любовь, — ласково произнёс брюнет и провёл руками по мягким русым прядям.