призрачные возможности

      Утро понедельника для большинства офисных работников звучит как приговор к восьми часам строгого режима, и Антон — не исключение. Основные составляющие начала его буднего дня — дубак в спальне, горячий кофе в любимой надтреснутой кружке и ноль целых пять десятых связных мыслей в голове. Ах да, иногда список пополняется маленьким сердечным приступом.       — Опять не выспался, солнце? — доносится сзади.       Парень вздрагивает и исключительно благодаря обнадеживающему гороскопу, пророчащему ему сегодня быть хозяином своей судьбы, не давится горячим напитком. Он не оборачивается, но выдает негромкое «угу», отвлекаясь на пришедшее на мобильник уведомление. Отвечать собственным галлюцинациям — докатился.       Размытый невысокий силуэт мелькает сбоку от сидящего за столом Шастуна и проходит к плите, как обычно не издав ни единого звука — ни шлепка босых ног по полу, ни шороха от надетого легкого платья. Девушка оборачивается, и мутное лицо, словно сфотографированное в расфокусе, кажется, одаривает его улыбкой.       — Что ты пьешь эту гадость? — с нежностью укоряет она, и, глядя на стройную бесцветную фигурку, Антон неловко почесывает горло, дабы предотвратить скопление в нем комков воздуха. — Голодный же, небось. Давай, может, я завтрак сварганю?       — Не суетись, Ир, я все равно не успею — уже опаздываю, — он, почти не соврав, напряженно поднимается со своего места и уходит в спальню, чтобы собраться и покинуть свою чертову квартиру.       Квартиру, под завязку набитую призраками.       Нет, в действительности-то проблема таилась далеко не в месте жительства. Не в этом скромном в своих размерах, но уютно обставленном помещении, где взяли моду расхаживать бестелесные дружелюбные существа. Завязывалось все на владельце жилья, с полгода назад ни с того ни с сего начавшего видеть и слышать людей, коих абсолютно точно не могло быть рядом. Они бродили по дому, все как один черно-белые, с разницей лишь в степени оказываемого Антону внимания и смазанности своих очертаний.       Первые пару раз после таких встреч тот едва удержался, чтобы не хлопнуться в обморок. На третий попытался поддержать разговор и приглядеться к нежданным гостям. Сделанные в ходе общения выводы его отнюдь не порадовали. Каждый, навещавший Шастуна в виде видения, так или иначе был ему знаком: здесь и бывшая одногруппница, которой он не решился признаться в своих чувствах, и симпатичная соседка, переехавшая в другой город, и даже миловидная незнакомка из продуктового, у которой он постеснялся спросить номер телефона. В общем, все те, с кем у Антона «не сложилось».       Ирина, появляющаяся регулярнее прочих, была навязчива, была до противного добра; была призраком его бывшей. Они расстались из-за сущего пустяка, но по жгучей обиде наворотили такого, что сложно забыть и вернуться к нормальным отношениям. Теперь образ Иры не уставал напоминать ему о допущенной оплошности, вечно маяча где-то в зоне периферийного зрения и нервируя одним своим присутствием. Шастун, будучи уверенным в отличном самочувствии ее «оригинала», рассчитывал, что с остальными его сожителями та же история — то бишь они живы-здоровы и навещают его не с целью утащить за собой на тот свет, а дабы показать, мол, смотри, что ты упустил, придурок. Гипотетический контакт с мертвецами прельщал всяко меньше.       В уже привычном никудышном настроении Антон закрывает входную дверь и, во время поездки на лифте поправив немного помятые рубашку с галстуком, вырывается на улицу. Не по сезону разошедшееся солнце настоятельно рекомендует снять верхнюю одежду, в противном случае испепеляя всех ослушавшихся, поэтому он нехотя избавляется от скоро нагревающейся кожанки, свесив ее через дипломат. В метро, что ожидаемо, давка, и Шастун пропускает несколько поездов, не имея ни желания, ни возможности втиснуться в переполненные вагоны. В конце концов вышел заранее — может позволить себе такую роскошь. Весьма спорное достижение на третьем десятке, но у бедолаг, в страхе перед возможным опозданием забивающихся меж только открывающимися дверьми поезда, и того нет.       Буйная, торопящаяся по своим делам людская масса высыпает на платформу, и Антон благоразумно пытается отступить в сторону, но какой-то нетерпеливый гражданин подталкивает его в спину, из-за чего в опасной близости от носа Шастуна мелькают чужие шляпы и пара бритых макушек. Если в сантиметре от вас не проносилась электричка на полном ходу, грозящая отшлифовать выступающие части вашего тела, то вряд ли вы в полной мере прочувствуете данный момент. И вот, когда поток уже истощился, а переживания за сохранность своей шкуры отпустили парня, один из выходящих пассажиров все же задевает Антонов портфель, тем самым выбивая его из прижимающих к груди рук. Кто-то рядом неодобрительно цыкает, вынужденный переступать через вывалившиеся вещи, но большинство игнорирует участников столкновения и безучастно занимает места в опустевшем вагоне.       Шастун бросается подбирать свое имущество — куртку, обмотанный наушниками плеер, папку с документами, да и сам разинувший пасть дипломат. Никаких эффектно разлетающихся бумажек и сотни жизненно важных мелочей, как это часто бывает в фильмах. Разве что привлекательной наружности молодой мужчина, являющийся причиной погрома, присаживается подле него на корточки и способствует процессу сбора.       — Прошу прощения, я сегодня слишком сногсшибательный, видимо, — каламбурничает незнакомец, протягивая опешившему Антону стопку скрепленных листов.       Вот ведь павлин — в одном предложении умудряется и себе подсосать, и извиниться (вроде как искренне); и если первое Шастун спокойно пропускает мимо ушей, то второе повергает его в недоумение — все же Россия-матушка и конкретно московский контингент приучили губу на вежливость не раскатывать.       — Ага, — вместо тысячи слов блеет он, зажимая в подмышке любезно преподнесенные документы и вновь вскакивая на ноги.       В роль главной героини мелодрамы Антон откровенно не вписывается — диалоги хромают. Зато человек, стоящий напротив, кажется, сошел с афиши рядового российского сериала. Ну, знаете, тот умный-богатый-сексуальный мажор, который влюбится в простушку и будет укрывать ее от всех напастей за своими широкими плечами. Сказка, в общем, не бывает таких неизбирательных принцев в реальной жизни. Хотя некто, сильно на него смахивающий, подозрительно долго задерживает на Антоне свой заинтересованный взгляд и уже было открывает кинематографично-идеальный рот, чтобы что-то проворковать, но объявление о скорой отправке поезда подстегивает Шастуна к спешке.       — Хорошего дня, не болейте! — выдыхает он на прощание, пятясь к закрывающимся дверцам и чудом проскальзывая внутрь.       Состав трогается. Оставшийся на перроне мужчина, переварив неожиданное пожелание, посмеивается и, помахав Антону, направляется к эскалатору. Тот же вопреки предостерегающей надписи прислоняется лбом к дверцам, надеясь, что они все-таки распахнутся и положат конец его существованию, поскольку нет, ну так феерично налажать еще постараться надо.       — «Хорошего дня, не болейте». Красава, братан, не зря курсы по переговорам заканчивал, — сокрушенно бормочет он, прикладываясь к прохладной поверхности. И еще разок-другой, да с размаху, дабы неповадно было.

***

      — Шастунец, проверь договор о сделке с французами и закинь ко мне в кабинет. А то задергали, зла на них не хватает. Перекусить не могу отойти битый час.       — Да, Павел Алексеевич, — глазами Антон провожает высокую худощавую фигуру шефа, покидающую помещение, и безропотно приступает к выполнению задания. И то, что фигура самого Антона куда более высокая и худая в силу постоянных пропусков обедов из-за подскочившей загруженности, никого не волнует.       Недавно сообщили о грядущем уходе начальника отдела и рассмотрении на его должность одного из менеджеров. Конкретизировать возможную кандидатуру не удосужились, поэтому КПД работников, рассчитывающих на повышение, заметно вырос. Шастун до поры держал свои амбиции в узде, но намедни вышеупомянутый Павел Алексеевич весьма прозрачно намекнул, что лично он возлагает большие надежды на своего подчиненного. Так Антон и стал участником этих корпоративных гонок, ведь прибавление к зарплате-то вот оно — только руку протяни. Но сначала договор проверь. И отчет за март сдай. И…       — Моргать не забывай, Антох.       Парень встряхивает головой, прогоняя отвлекающие от работы мысли, и косится на коллегу. Илья Макаров, он же Макар, он же сердечный приятель Шастуна, он же основной претендент на лакомую должность. Именно его Антон считал главным препятствием перед своим долгожданным повышением и, как бы дружба ни сглаживала углы в рабочих моментах, старое доброе соперничество со счетов не спишешь.       — Неважно выглядишь, — убежденно заявляет Илья, подъезжая к товарищу на компьютерном кресле, скулящем под его богатырской тушей.       — Тоже мне новость, — флегматично отмахивается тот, не опровергая тем не менее его замечания. — Пошутишь, что я страшный сон любой бабушки, или как?       — Приелось уже, новенькое че-нибудь придумаю.       Макаров деловито потирает небритый подбородок, а Шастун прыскает, выжидая новой не блещущей оригинальностью подколки, и скучающе изучает интерьер: стол, стол, еще стол, компьютеры, бежевый диван у противоположной стены, здоровенный цветок в горшке у входа, коренастый юноша у кулера… стоп, чего?       Антон застывает, несмело разглядывая очередное свое видение, о котором успел забыть за ту неделю, что оно не появлялось на горизонте. Призрак сотрудника, месяц назад переведшегося в другой филиал их фирмы. Обаятельный, скромный и трудолюбивый, он расстроил своим уходом незамужнюю часть коллектива. С ним же Шастун по глупости (читай — по пьяни) и по усталости от затянувшегося одиночества (читай — по взаимной симпатии) целовался в подсобке на новогоднем корпоративе. Он же наворачивал восьмерки вокруг шастуновского рабочего места с явным намерением обсудить случившееся, но наткнулся на деланое безразличие и жалкие увертки. Так и разошлись, ни черта не прояснив, а позже образ парнишки поселился у них в офисе, по понедельникам навещая своего неудавшегося любовничка и посылая полные немого обожания взгляды. Вот и сейчас.       Вся эта ситуация донельзя пугала Антона, но как ее исправить он не имел ни малейшего понятия. Идти к шарлатанам, специализирующимся на подобном — только разбазаривать свои сбережения, а обратиться к психиатру — подписать себе пожизненное в психушке. Сам Шастун был реалистом (очевидно ненормальным, но все же реалистом) и придерживался версии с собственным помешательством, нежели той, в которой фигурировала мистика и знаки свыше. Поэтому, смирившись со своим положением, решил действовать по схеме «делай вид, что все отлично, тогда мир поддастся твоей упорности, и все будет отлично», но, по правде, изо дня в день вокруг него лишь множились фантомы людей, шанс быть с которыми он благополучно проворонил.       Из тяжких дум Антона выталкивает Макаров, сочинивший таки безобидную подначку и с удовольствием ей делящийся. Шастун криво натягивает губы в улыбке и следует вышеописанной схеме.

***

      — Я дома! — оповещает Антон пустоту коридора.       Живет он, если не считать нематериальных постояльцев, один, но иногда пробивает пофантазировать, что рано или поздно после выматывающего трудового дня его с порога кто-то встретит, вот он и тренируется, так сказать, наперед. Но это мечты, а пока он скидывает вещи на комод и принимается разуваться, сложившись пополам, как вдруг прямо над ним раздается недовольное:       — Шастун, твою в душу матушку! Ты на часы смотрел вообще?       Если приветствие хозяина квартиры — не какая-то новая фишка у воров-домушников, то Шастун категорично не вывозит, какого ляда здесь творится. Он медленно, дабы отсрочить сам не ведает что, выпрямляется, с разочарованием узнавая в нетипично отчетливом силуэте мужчину, с которым имел честь столкнуться утром в метро. За исключением своей бесцветности, тот неотличим от своего прототипа: не размывается по краям, не просвечивает насквозь, а на утонченном лице можно распознать каждую складочку и родинку. Непривычно. Антон ума не приложит, с чем это связано и чем таким этот тип особенный, но выяснения причин отметается на второй план, стоит незваному гостю выразительно прокашляться, включая режим сварливой женушки.       — Да ладно, блин… — убито стонет Шастун, не настроенный выслушивать претензии от выдумки своего сознания. Черная атласная удавка на шее словно затягивается туже, как бы рекомендуя завалить свою хлеборезку, так как этот крендель ему не по зубам.       — Что «да ладно»? Ты где пропадаешь, чучело? Опять дежурить оставили?       — Оставили-оставили, — попугайничает он, для убедительности дважды кивнув. Антон мнется с долю секунды и, ослабив треклятый уже беззастенчиво душащий его галстук, задает животрепещущий вопрос: — А ты… чего неласковый такой?       — Здрасьте-приехали! А с какого перепуга я должен быть ласковым?       — Не знаю… — он тушуется и продолжает уже не столь уверенно: — Остальные со мной как-то по-доброму, что ли, обращались. Ну, там, «Привет, милый, устал сегодня? Проходи-отдохни, трудяжечка моя», а не вот это вот все!       — А тебе, милый, не жирно будет? — с нажимом интересуется его новоиспеченный недо-бойфренд, а затем натурально шипит: — Я его, видите ли, жду, спать не ложусь, а он еще бухтит чего-то! Ишь ты! Живо ужинать, чистить зубы и в кровать. Бесишь меня, без тебя лягу.       И не соврал. Опосля проделанных процедур Антон действительно обнаруживает наглеца в спальне. Тот, облаченный в простенькую пижаму, разлегся поверх покрывала, занимая половину двуспальной койки. С окна долетает гул шин, трущихся об асфальт, где-то за стенкой надрывается телевизор соседки-пенсионерки, задремавшей в разгаре скандального ток-шоу, а в метре от Шастуна сопит плод его шалящего воображения. Антон сконфуженно раздевается до белья и залезает на кровать, неоправданно боясь потревожить спящего. Мурашки идут в наступление на лопатки от того, насколько осязаемыми кажутся его дрожащие веки и раздувающиеся ноздри. Не повестись на обман помогает лишь матрас, не проминающийся под несуществующим весом, и пепельная, не имеющая температуры или хотя бы какой-то плотности кожа. Парень заползает под одеяло, наблюдая за тем, как легко оно вытаскивается из-под невесомого тела, и тут же засыпает, измотанный богатым на потрясения днем.

***

      Утро вторника пусть и звучит не столь зловеще, как утро понедельника, но тоже не вызывает желания выплясывать ритуальные танцы во имя всего сущего. Утром вторника вселенная сужается до прошивающих мозг иголочек мигрени, сопровождающей пониженное давление, и до установки не подохнуть до выходных. Утром вторника Антон давится своим кофе, таким же приторным, как голос, разливающийся по крохотной кухоньке:       — Доброе утро, милый! Готов к труду и обороне? Или, может, хочешь послушать дифирамбы себе любимому?       Справедливости ради стоит отметить, что разливается этот самый голос не спокойным журчащим ручейком, а горной рекой, сметающей все на своем пути и обрекающей на неминуемую погибель всех неудачников, не располагающих ластами и жабрами. Превозмогая боль от ударов железных шариков, перекатывающихся в котелке, Шастун поворачивается на источник шума. Призрак высокого статного мужчины подпирает своим раздутым эго дверной косяк и взирает на несчастного Антона с нескрываемым превосходством. Последний, не учтя свое плачевное состояние, тоже порывается проявить характер:       — За что ты так на меня въелся? Нагрубил мне с порога, а теперь извинений ждешь?       — Да ничего я, милый, не жду! Я предельно серьезен, — елейно лепечет призрак, пристраивая руку на сердце. Туда, где подразумевается его наличие, во всяком случае. — Вот, я тут черновичок накидал, не суди строго… — набрав воздуха в легкие, как перед погружением на приличную глубину, он ровняется по стойке «смирно» и фальшиво запевает на известный мотив: — Сла-а-авься Анто-о-ошенька, мо-о-ой тру-у-удого-о-оличек…!       — Да понял я, етижи-пассатижи, понял! — пыхтит невольный лирический герой, хватаясь за пульсирующие виски. — Прекрати этот цирк, сволочь, и без тебя тошно!       Переполняемый жгучим коктейлем Молотова из гнева, досады и обиды, Антон ретируется из кухни, проходя напролом через ошеломленного его немыслимой дерзостью призрака. Очень жаль, Шастун не отказался бы в отместку пихнуть его плечом. Подумать только, каким благородным павлином тот казался тогда, на платформе, и каким расфуфыренным индюком стал в неформальной обстановке.       Если в армии солдаты собираются, пока горит спичка, то Антон укладывается во время, необходимое, чтобы эту спичку зажечь, и в считаные мгновения вываливается в подъезд, подгоняемый колко-ласкательными словцами в свой адрес. Изжеванный стиральной машинкой костюм с застегнутыми от балды пуговицами с натяжкой можно назвать «полным парадом», но смотря с чем сравнивать, верно? Всяко лучше пародии на алкаша-коматозника, коей он был минутой ранее.       Уже на работе он закидывается аспирином, высасывает полкулера и приходит к выводу: то, что оборзевшие бестелесные красавчики выживают его с законной жилплощади — уже ни в какие рамки не влезает. Способов по борьбе с подобным, как и номера охотников за привидениями, он за проведенные в офисе часы не находит, поэтому плетется назад, в свою некогда родную квартиру, как на плаху.       Прощупывать масштабы свалившегося на него «счастья» Антон начинает, просыпаясь среди глубокой ночи от жутенького напевания, шаблонного для фильма ужасов; заканчивает, саданув себе острой бритвой по щеке, когда в зеркале без предупреждения мелькает знакомый силуэт. В итоге до пятницы он обрастает щетиной, сочными фонарями под глазами и безразличием к внешним раздражителям.       Этому недорезанному маньяку кажется забавными сопровождать издевки нежными обращениями к своей жертве, потому в сотый раз слыша над ухом «милый мой, милый мой, милый мой», Антон воет подстреленным лосем «заткнись» и швыряет в надоедливого сожителя ручку. Та, не встретив сопротивления, проходит навылет и приземляется позади призрака. Схватывается гробовая тишина, наконец-то. О ней Шастун мечтал весь вечер, заполняя рабочие бумаги, по срочняку присланные шефом. Пресекая на корню продолжение бесплатного концерта, он, за неимением белого флага, поднимает перед собой бледные ладони:       — Прошу тебя, замолчи на минуточку, у меня крыша вот-вот съедет! Я был неправ, каюсь. Я придурок.       — И валенок!       — И валенок! — охотно подтверждает он, про себя усмехаясь: «Чудила, ну кто ж так ругается?»       Смягчившись, фантом удовлетворенно вздергивает подбородок чуть ли не перпендикулярно потолку и удаляется из гостиной, даря Антону несколько часов уединения. Возвращается он, как раз когда Шастун победоносно захлопывает папку и откидывается на спинку стула. Настольная лампа плохо освещает комнату, захваченную полуночной теменью, поэтому прежде, чем вступить в круг света, призрак тактично прокашливается, дабы не пугать зазевавшегося работягу, но тщетно. Антон подрывается с сиденья и глупо машет конечностями, демонстрируя, видимо, свои навыки боевых искусств, но с осознанием ситуации замирает. Недоверчиво хмурится, все еще держа кулаки наготове, хотя едва ли они навредят кому-то нематериальному.       — Че вернулся?       — Да вот, чаю предложить выпить.       — Мне после недели с тобой валерьянки лучше накатить, наверное, — хмыкает он, но почему-то добавляет: — Ладно, погнали, заодно наверстаю ужин.       Скоро они рассаживаются друг напротив друга за кухонным столом. Шастун поглощает наспех приготовленные макароны с сыром (хотя, учитывая пропорции ингредиентов, скорее в обратном порядке), а Арсений — так представляется этот невыносимый товарищ — болтает обо всем, что видит и не видит, будто только вырвался из одиночного изолятора. Увлеченный едой Антон в основном слушает, изредка вставляет свои пять копеек. Неожиданно приятная беседа растягивается до первых ранних пташек, и, когда сонные мужчины добредают до двери в спальню, Шастун было спрашивает, намерен ли Арс привычно заночевать у него под боком, но тот отнекивается и прокладывает себе маршрут до дивана. Антон безмерно благодарен, поскольку, по-нормальному познакомившись с Арсением, как-то совсем неловко было бы ложиться с ним в одну постель. Тот стал еще более реальным в его представлении, а это влекло за собой гору условностей.       Но, самое смешное, поутру призрак признается, что в курсе своей роли, и окончательно перестает играть истеричную обиженку. На прямой вопрос «как он до этого дошел и почему так не сделали остальные его собратья», Арс пожимает плечами и честно сознается, что не имеет ни малейшего представления — он просто понял.       Хуже глюков могут быть только глюки, осознающие свою природу, но это и позволяет горе-соседям сдружиться. Если вкратце, то Арсений из того сорта личностей, которых в начале прошлого века упекали в психушку за слишком выпирающую индивидуальность. Он вечно выдумывает какие-то фонетические глупости и изобилует предложениями как неординарно скоротать часок-другой; волчком носится вокруг, а у Антона к воскресенью живот сводит от беспрерывного смеха. Нет, доставать Шастуна видение тоже не перестает, но впредь делает это по велению своего характера, а не из идеи намеренно насолить.       Еще Арс при тесном контакте оказывается запредельно обаятельным и — как ранее было подмечено — очень и очень недурным внешне, о чем он сам прекрасно осведомлен благодаря отражающим поверхностям. Антон, чья наружность за счет дистрофичного телосложения да чебурашечьих ушей намертво припаяна к выражению «на любителя», слегка завидует и готов поставить на то, что по профессии тот актер, модель или хоть как-то относится к торговле привлекательной мордой. Он даже делится своими предположения, но ответом ему служит многозначительная ухмылка. Арсений вообще увиливает от подробностей, касающихся своей персоны, не называет даже фамилию, открещиваясь откровенно с неба взятыми поводами.       — Ну и пожалуйста, — ворчит вновь отшитый Шастун, — тоже мне. Штаны подтяни, конспиролог хренов, а то у тебя, вон, таинственность с загадочностью наружу вылазят.       Никакая, разумеется, не таинственность, а резинка от белья, и никакая не загадочность, а соблазнительная тазовая косточка, но Антона прет на поэтичную иносказательность. Объект сих красочных описаний изображает — только изображает! — пристыженность и поправляет сползшую одежду, чтобы та буквально за несколько движений съехала в прежнее положение. Будь Шастун этими несчастными штанцами, он бы тоже норовил оголить своего владельца, ведь, видит Господь, скрывать под тканью такое великолепие — преступление против мира. Против одного впечатлительного индивида уж точно.       Странные приятели просиживают вмятины на диване и нещадно убивают оставшиеся от выходных минуты за игрой в «правда или правда», поскольку список действий, которые способен совершить призрак, до скучного мал. По сути же они просто болтают, не скупясь на лирические отступления. У Антона жестко затекли ноги, и он мог бы легко вытянуть их, заехав в Арса, но это как-то неприлично, поэтому он не рыпается.       — Слу-у-ушай, а может это, использовать как-то, что тебя кроме меня никто не видит? — вдруг загорается парень. — В покер пойти сыграть на деньги, м? Ты мне карты соперников поподсказываешь.       — О, не-не-не, — с веселым прищуром тянет Арсений, вальяжно расползаясь по обивке неньютоновской жидкостью, — если ты думаешь, что это одна из тех историй, где я весь такой бескорыстно-доброе-приведение-Каспер помогаю тебе наладить жизнь, то ты ошибаешься. Не хочу вносить дисбаланс во вселенной.       — Вселенной ничего не сделается, если я стану чуть успешнее, — спорит Шастун.       — Говорю же, нет.       — Ну ты! Блин, жалко тебе? — не дождавшись опровергающей или подтверждающей реплики, он вскакивает и показательно раздосадовано ломится в дверной проем. — Вот не налью тебе чая!       — Я и так не смогу его выпить, дурачье.       — Значит, налью и поставлю перед тобой, чтобы ты смотрел на него и жалел, что не можешь, — так себе угроза, если честно, особенно принимая во внимание вырвавшийся в конце смешок.       И тут мы плавно переходим к рубрике «еще немного фактов об Арсении»: он был постоянным. То есть, пока прочие призраки появлялись из ниоткуда и пропадали в никуда, Арс был рядом беспрестанно. Не всегда на виду, но Антон нутром чуял — меж ними протянулась шлейка невидимого поводка, и если в начале недели это вселяло беспокойство, то теперь Шастун будто обзавелся своего рода придурковатым ангелом-хранителем. Тот ни от чего не хранил и вел себя отнюдь не по-ангельски, но наблюдение от кого-то свыше подкидывало уверенности. Пожалуй, за этим люди и подаются в религию.       Антон включает чайник и под незвучное гудение шарится по подвесным шкафчикам. Чай, будь он неладен, обнаруживается на самой верхней полке, и забрался он туда не иначе как сам, ведь в трезвом уме и светлой памяти Шастун бы ни за что его туда не засунул. Ах да, он же отныне не претендует на трезвость ума.       Среди шума кипятящейся воды парень еле разбирает свое приглушенное имя и оборачивается, попутно придумывая фразочку для стеба над Арсом, который совсем зачах в гостиной и приплелся сюда. Но у окна не Арс, и он осекается.       — Что потерял? — осведомляется Ира, состыковавшись пятой точкой с подоконником.       Коробочка чая, возмущенная тем, что о ней позабыли, пикирует уголочком четко в Антоново темечко, вынуждая его сдавленно зашипеть и обиженно пнуть ее, отплатив за грубость.       — Оно уже само меня нашло, — фыркает он, потирая ушиб.       Чайник щелкает синхронно с языком Антона. Вот ведь незадача. Как прикажете поступать с Кузнецовой, когда в соседней комнате томится жаждущий общения Арсений? Сводить этих двоих вместе морально травмоопасно, а языка жестов он не знает, соответственно, по-тихому спровадить девушку не выйдет. Шастун в секунду просчитывает несметное количество ходов, и в этом лабиринте логических цепочек в итоге везде тупик, куда ни сунься. Всевышний, пошли ему помощь.       — Оу… — изрекает кто-то позади, — привет. Нет, только не такую, пожалуйста.       Беззастенчиво, по-хозяйски Арс ступает к изумленному Антону с миной, будто он граф, а слуги задерживают подачу трапезы. Рисуется, засранец, было бы перед кем.       — Антон, кто это? — Ира от переизбытка переживаний аж расплывается пуще прежнего, силуэт рябит, и Шастуну хочется бросить ей что-то вроде «вор, это вор, родная, беги-спасайся, я его задержу», лишь бы не мучиться так сильно, подбирая наиболее лицеприятное оправдание. — Почему ты не предупредил о гостях?       — Это, эм… — наш сосед, мой коллега, какой-то хрен с улицы, я не знаю, — это мой…       — Арсений, — лучезарно улыбается мужчина, выступая на шаг вперед, — я его Арсений и я с ним сплю, очень приятно.       — Чего?! — нестройным хором вопят Антон с Ириной, возмущенные подобным заявлением.       — Че ты несешь, придурок? — солирует молодой человек, пришедший в чувство от возмущения. Не в самое светлое, но в чувство. Отфильтровав свою речь на предмет матерных высказываний (то бишь исключив львиную долю изначального текста), он продолжает другим тоном, переводя взгляд на фантом у окна: — Не обращай внимания, это у него шутки дебильные. Но нам с тобой, наверное, в любом случае надо об этом поговорить. О нас, в смысле.       Что именно сподвигает Антона на откровения, которые он с полгода откладывал в дальний ящик — тайна, покрытая мраком; он, по правде, и так продолбал все дедлайны. Арсений неудачно пытается слиться с интерьером, прикинувшись частью стены. Он не шибко тактичен и банально заинтересован в исходе разговора, поэтому не предоставляет паре шанса на тет-а-тет. Антона это вовсе не смущает, напротив, малость подбадривает. Он доходчиво объясняет копии Кузнецовой, что да, раньше она была его девушкой, а прошлой осенью притяжательное местоимение отпало, и теперь она просто девушка. Шастун предельно аккуратен в подборе выражений, он повествует вкрадчиво и без резких перепадов в интонациях, мысленно ассоциируя себя с врачом в псих-диспансере. Забавно, а до этого ведь сравнивал с пациентом. Карьерный рост, Антон, браво.       По мере продвижения его рассказа к логическому завершению женский фантом все хаотичнее дрожит, а красивое по воспоминаниям Антона личико вовсе превращается в беспорядочную мазню. Арс, с любопытством наблюдающий уникальное явление, отмечает одно — Ирина теперь тоже понимает, поэтому и выходит из-под контроля, поэтому и форма ее столь нестабильна; поэтому, черт возьми, парней слегка коробит картинка, словно выдернутая из графонистого фильма ужасов.       Совершив все от него зависящее, Антон совершенно растерян и ждет хоть какого-то вербального отклика, и недо-Кузнецова его обеспечивает:       — Подойди ко мне, — и слегка разводит руки, изломанные рябью, словно приглашая в объятия.       Затолкав поглубже инстинкт самосохранения, Шастун шагает к ней и улавливает, как Арсений за его спиной запинается на полуслоге, подавив чуть не вырвавшееся предостережение. Антон просчитывает вероятность, с которой Ира настроена враждебно и способна ли она его коснуться, нанеся какие-либо увечья; потому как, во-первых, невозможность взаимодействовать с Арсом не означает, что физическое воздействие на остальных так же невозможно, а во-вторых, насколько Шастун доверяется благоразумию Кузнецовой, состоящей из плоти и крови, настолько же насторожен по отношению к Кузнецовой, чьи пальцы сейчас задерживаются у его скулы, даже на расстоянии жалясь чем-то вроде статического электричества. За последнее он поручиться не готов ввиду общей спутанности в чувствах и ощущениях — зашкаливающий сюрреализм происходящего едва не вышибает кафель из-под ног.       На мгновение кто-то словно выкручивает до максимума фильтр резкости, и призрак становится четок и неотличим от своего исходника. В бликах темных глаз наконец-то можно прочесть нечто светлое и щемящее, а в изгибе чувственных губ, так знакомо подведенных матовой помадой — подумать только, Антон до сих пор помнит вкус всей ее брендовой косметики, — скрывается робкая улыбка. Не потрать Шастун когда-то в прошлой, полусемейной жизни несметное количество дней и ночей на изучение этого рта — не смог бы считать столь мимолетную эмоцию. Основательно погрузиться в изучение давно невиданных воочию черт он не поспевает, ибо Ирина, вновь обратившись в безликий манекен, клонится вперед, исчезая в Антоновой грудной клетке. Тот отшатывается, ощупывая свою грудь, в центр которой словно вшили датчик от аппарата для электрофореза, посылающий от себя болезненные импульсы, а затем поворачивается на сто восемьдесят, дабы проследить траекторию призрака, но позади находится лишь озадаченный и слишком бледный даже для своей сущности Арсений.       Ира исчезла. Растворилась.

***

      На обсуждение произошедшего они кислород не переводят, как и подобает взрослым, но не больно сознательным людям. Рабочие будни даются Шастуну легко, как никогда. Компания Арсения, скрашивающая его некогда одинокий быт, не утомляет, но снабжает необходимой энергией. Эффект столь явный, что он даже ловит коллег на сплетнях о себе любимом. Те гадают, чем вызваны изменения в Антоновом настроении, и сходятся на варианте о появлении у него новой пассии. Он заходится смехом от того, насколько мимо они метят.       Когда Шастун окончательно привыкает к своему сожителю, Арс являет как специально прибереженные на десерт сюрпризы.       Например, он нехило удивляет Антона, встречая его однажды не как обычно в коридоре, а на крыльце подъезда. Мужчина, приодетый в уличное, как ни в чем ни бывало приглашает Шастуна на прогулку, а тот машинально соглашается и размышляет, из какого такого потустороннего гардероба Арсений разживается новыми шмотками. С тех пор они заводят традицию прохаживаться по лесопарку, расположенному неподалеку, или же нарезать произвольные фигуры вокруг близстоящих многоэтажек. Антону приходится не отнимать от уха телефон, имитируя звонок, когда возникает желание перекинуться словцом со своим спутником; иначе прохожие примут его за конченного шизофреника, а он ведь самодостаточен и справляется с этой задачей своими силами.       Неумолимо надвигается конец апреля, и на закрывающую неделю месяца Шастуна нагружают подготовкой небольшого рекламного проекта, презентация коего и определит, продвинется ли он по службе или же покукует годок-другой на старой должности. Уровень ответственности предстоящего мероприятия ударяет по нервам, но спасибо Арсу — тот очень кстати напоминает Антону, что он, вообще-то профессионал, и должен воспринимать подобные вещи не как подножки от начальства, а как повод отличиться. Величина вклада Арсения в результаты работы не подлежит какой-либо оценке: он, помимо вербальной поддержки, что доходила даже до мотивирующих кричалок, дает дельные советы по оформлению слайдов и подбору костюма, сетуя на скудность выбора. По его авторитетному мнению, большинство Антоновой одежды годится исключительно на половые тряпки, да и то — коль швабра с Шастуном по конституции не шибко отличаются, то и на ней некоторое тряпье повиснет столь же неэстетично.       — Вот у тебя вроде охренительные внешние данные, но демонстрировать ты их совсем не умеешь, — вещает призрак, придирчиво изучая уже четвертый по счету костюм, напяленный Антоном. — Расцветку рубашки бы поспокойнее, чтоб силуэт не расползался, и штаны подшить, чтобы подчеркнуть стройность ног. Серьезно, ты как модель с параметрами девяносто-шестьдесят-девяносто, на которую нацепили мешок из-под картошки, где такое видано?       — Погоди-погоди, мне не показалось? Граф Нарцисский сделал мне комплимент?       — Ой, ну-ка завались и не сбивай меня! — шутливо осекает его Арсений.       Вхолостую старания Арса и страдания Антона не проходят. Приобретя по его наставлению однотонную сорочку с зауженными брюками и сбросив на флэшку то, над чем он корпел семь вечеров напролет, Шастун почти уверен, что повышение у него в кармане. Да он на выпускном так солидно не выглядел, чего греха таить, прекрасная половина коллектива отдаст за него свой голос, достаточно будет принять эффектную позу у экрана проектора.       Ночь перед судьбоносной датой Антон проводит на кухне с электронной книгой и безалкогольным пивом. Из-за волнения сон никак не идет, и, когда на счетчике овец уже красуется трехзначное число, он сдается, рассудив, что залипнуть в штампованное чтиво всяко лучше, чем маяться в кровати. Он понимает, что все-таки закемарил, пробуждаясь от мерзкого, как и все шумы в седьмом часу утра, звука своего имени, все громче повторяемого Арсением.       В офис Шастун прибывает сильно заранее, да настолько, что удостаивается пораженных взглядов охранника на входе и секретарши Добровольского, принимавших его опоздания как неписанный закон. Скоро его одиночество разбавляет Макаров, под чьими глазами расцветают синяки от недосыпа, и они коротают время вдвоем, ведь волноваться вместе — уже не так волнительно. Павел Алексеевич вылавливает парочку, как он сам их величает, обормотов в буфете и командует занять позицию низкого старта и потихонечку перекочевывать в аудиторию для совещаний. Те, словно болванчики, кивают, но по пути, естественно, заскакивают в курилку. Илье хватает двух сигарет, а Антон намерен уничтожить всю пачку, поэтому машет другу, мол, брось меня, я тут надолго, и было порывается продолжить чинить геноцид табака, но…       — Тебе легкие свои не жалко?       Шастун вовсе не ссыкло, но знаете, на скримерах прокалываются и визжат, как маленькие девочки, порой даже самые матерые храбрецы, а он чем хуже? С достоинством пережив порыв завопить на высоких частотах, парень смотрит на говорящего, и незажженная сижка, зажатая меж зубов, выпадает. Арсений. В роскошном костюме-тройке, в котором уместнее дефилировать по ковровой дорожке под вспышками фотокамер, ведя под локоть пышногрудую диву в вечернем платье, чем тереться о стены в гребаной курилке.       — Как ты здесь оказ…?       — Так же, как и на улице, — предугадав вопрос, поясняет тот. — Я привязан к тебе, поэтому проблем с перемещением нет.       — Остальные так не могут. Наверное.       — Я особенный, — гордо произносит призрак, но в миг его самодовольство замещается настороженностью. — А ты… стал реже их видеть, да?       — Теперь, когда ты сказал…        Антон обстоятельно задумывается. С появлением Арса прочие ему подобные вовсе не попадались на глаза. Ну, кроме того случая с Ирой, но и та словно исчезла по щелчку. Подозрительно, но не то, чтобы Шастуна это как-то печалит — все освободившееся пространство собой заполняет все тот же Арсений. Учтя все вышеизложенное, он кивает и поддерживает диалог:       — Есть версии, почему это происходит?       — Есть даже парочка, но я тебе не скажу, пока не проверю их на целесообразность, — Арс интригующе изгибает брови и тут же переводит тему: — Ладно, не забивай себе голову. И не кипишуй, с презентацией все пройдет отлично. Давай так: справишься и получишь повышение — вечером отпразднуем.       Антон усмехается.       — Как будто просто получить повышение — недостаточный стимул.       Арсений, однако, проигнорировав справедливое замечание, продолжает, и провалиться Шастуну на этом же месте, если томность чужого голоса ему мерещится:       — Я приготовлю кое-что особенное. От тебя требуется только отставить панику и показать себя во всей красе перед начальством.       — Звучит двояко.       — Люблю подтексты.       Неприкрыто флиртующие призраки — то, к чему априори подготовиться нельзя. Поэтому Антон ненароком изображает фонарный столб, пока Арсений плавно подходит — нет, подкрадывается — к нему и останавливается на столь ничтожном расстоянии, что будь тот реальным, Шастун бы уже почувствовал запах его парфюма и теплый воздух на своих губах, вылетающий с хриплым:       — Нравится?       Он не уверен, имеет ли в виду Арс свой шикарный прикид или не менее шикарного самого себя, но Антон роняет честное в обоих вариантах «ага».       — Выберем тебе похожий на выходных, — заверяет его тот, отходя на дистанцию, на которой к обоим возвращается навык трезво мыслить. — Ты случайно не опаздываешь?       Чертыхнувшись и тем самым обозначив положительный ответ, горе-сотрудник распихивает по карманам курительные принадлежности и несется на выход. Уже в дверях он припоминает о манерах и намеревается попрощаться с мужчиной, но когда оборачивается — того уже и след простыл.

***

      Все, как и напророчил Арсений, проходит по высшему разряду. Антон словно со стороны наблюдает за собой, без запинки и с умеренной долей артистизма презентующим свой проект; за тем, как Павел Алексеевич покровительственно хлопает его по плечу, когда проектор выключается и все уже начинают расходиться. Это однозначно добрый знак, и, пусть о повышении речь зайдет лишь после ухода ныне руководящего главы отдела, но несколько вышестоящих, включая Добровольского, уже выразили свои предпочтения в пользу Шастуна. Недюжинные труды сполна окупаются, а дома, если верить Арсу, его ждет своеобразная награда.       Побаловав себя поездкой на такси вместо пресловутого метро, Антон заходит в подъезд, затем в лифт, и чем ближе он к своей двери, тем круче его накрывает предвкушение напополам с паранойей, ведь это же чертов Арс, непредсказуемее него только японская реклама. Если бы Арсений был реален, Шастун бы выстроил уйму догадок, каким именно образом они могли бы отпраздновать его продвижение по службе, даже выделив наиболее импонирующие варианты. Если бы Арсений был реален, Шастун бы не тянул резину и сам обеспечил себе приз, с порога урвав поцелуй победителя. Если бы Арсений был реален, было бы куда проще. Ей-богу, Шастун. Лучше бы ты ограничился вымышленными друзьями в детстве, как все нормальные люди, — сейчас бы не ломал голову.       Проворачивая в скважине ключи, он слишком поздно подмечает чужое присутствие, чтобы не шарахнуться вбок от испуга. То, что призраки взяли моду подкрадываться к нему с тыла, уже порядком раздражает. И вот, один обворожительный раздражитель, чуть не подпрыгивающий от нетерпения посреди лестничной клетки, командует:       — Кинь вещи в коридоре и поднимайся на верхний этаж. О, и радио с кухни захвати! И плед какой-нибудь! И это… куртку с ботинками не снимай — замерзнешь! — и уносится вверх по лестнице, не издав ни звука, кроме шкодливого хихиканья, даром что по самым скромным подсчетам он разменял третий десяток.       Антон к указаниям прислушивается, и, выполнив все пункты и заперев квартиру, мчится к месту встречи, перескакивая по две ступеньки. Там, у массивной железной двери, его дожидается Арсений, нетерпеливо потирая ручонки, и интуиция нашептывает парню, что тот в очередной раз удумал какую-то неописуемую дичь, о последствиях которой, возможно, пожалеет как раз-таки Шастун.       — Девять, три, восемь, — мелодично молвит Арс так, словно произнесенные цифры имеют какой-либо смысл.       — Чего?       — Это код, — поясняет он, забавляясь комичной физиономией собеседника и выразительно поглядывая на изъеденный ржавчиной, но все еще рабочий замок, блокирующий выход на крышу. — Набери, будь любезен. Я бы сам, но…       — Ты, нахрен, секретный шпион? Откуда он у тебя? Петровна, консьержка наша, под пытками никому код не выдаст.       Глаза Арс закатывает столь профессионально, будто он оттачивал мастерство с рождения. В голове Шастуна тут же мелькают иллюстрации: вот Сеня-младенец поражен умственными показателями сюсюкающейся с ним нянечки, вот Сеня-ясельник пребывает в культурном шоке от комочков в своем пресном кушанье, вот Сеня-школьник выслушивает нотации маменьки о важности надевания шапки в минус тридцать, вот Сеня-подросток просит никогда не называть его Сеней — и все это возведя очи горе.       — Один из «твоих» призраков — Оля — дочь консьержки, — бегло докладывает он. — Она по секрету нашептала мне код, когда узнала о моей задумке. Только никому не трепись.       — Какой еще задумке?       — Попадем наверх — поймешь. Давай уже, чем быстрее — тем быстрее!       — И не поспоришь, — хмыкает Антон, поудобнее перехватывая сумку с вещами и прокручивая со скрипом поддающиеся деления до нужной комбинации.       Шастун так и застревает в проеме, парализованный организованным для себя сюрпризом. Сегодня Арс превосходит сам себя в непредсказуемости. Нет бы просто вместе вечер провести, поздравлений ему, Антону, отвесить, серенаду под окном отгрохать, да что угодно, лишь бы не…       На крыше околачивается целая толпа людей, но тень, нагнанная рыжим заходящим солнцем, ползет лишь от Шастуна, высоких бортов по периметру и телевизионных антенн. По сути, он здесь один, в компании своего опухшего воображения, и Арсу, как своей самой любимой и чокнутой фантазии, он негромко признается:       — Все еще не догоняю.       — Днем ты просил поделиться теорией, почему они стали реже маячить прямо под твоим очаровательным длинным шнобелем...       — Эй!       — Так вот, это я их… смущал. У призраков, оказывается, не в правилах появляться скопом, а я торчал с тобой круглосуточно, вот они и затаились, — он скребет за ухом и переминается с ноги на ногу, как первоклассник, схлопотавший двойку за поведение. — На свой страх и риск я посвятил их в суть дела и привел сюда. Все они собрались проститься. Как тогда, с Ирой, смекаешь? Ты сможешь отпустить их, и они больше не будут тебе докучать.       — А ты?       — Что я?       — Будешь «докучать» мне?       Арса такая постановка вопроса будто выбивает из колеи. Будто он и не помышлял о том, что во множестве развилок судьбы существует хоть одна дорожка, в конце которой Антон будет размахивать огромным плакатом с коряво выведенной надписью «ОСТАНЬСЯ АРС ТОЛЬКО ОСТАНЬСЯ ПОЖАЛУЙСТА». А сейчас Шастун — вот он — все нараспашку: и куртка, и переполненные преждевременной скорбью глаза, и душа, будь она неладна, хоть ее-то застегни; и язык у мужчины вероятнее отсохнет, чем примет позиции, необходимые, чтобы отчеканить «нет». Пауза натягивается струной, резонирует отсутствием звуков. Собери еще пять таких, и можно будет слабать гимн во славу неловкости.       К огорчению Антона, в их затянувшееся молчание вклинивается та самая Оля, подсобившая с организацией.       — Привет, Антон. Арсений, виделись, — кидает она на ходу. Девушка пышет энергией, излучает боевой настрой, и Шастун про себя печатает «подтверждено» на гипотезе о том, что знание о своем происхождении влияет на видения, превращая их в нечто, убедительно косящее под индивидуальную личность. — Приступим?       Арс кивает за двоих, предлагая Антону приглядеть местечко на однообразном рельефе кровли, расстелить там принесенный плед и включить радио, дабы обстановка не была столь гнетущей. На автомате и в некой прострации совершив несложные манипуляции, Шастун озирается в поисках первого добровольца на «отчаливание», и им оказывается все та же Ольга. У него вырывается шутка, запланированная как смешная, но сложившаяся как самокритичная:       — Я так плох, что ты спешишь от меня отвязаться?       — Ты чудо, но вряд ли у нас с тобой получится история как в «Привидении», так какой толк размусоливать? — резонно подмечает девушка.       Антон издает короткий хрюк с толикой тоски. Она, привлекательно полноватая и невысокая, забавная, взаправду могла стать для него кем-то. Все столпившиеся на этой крыше могли стать ему кем-то, прояви он капельку инициативы в нужный момент. Одолжите Шастуну маховик времени, по-братски.       Пока он примеряет девичий фантом на роль своей благоверной, та прикладывает миниатюрную ладошку к Антоновой груди и с игривым «я буду нежной, не зажимайся» проваливается — по-другому не опишешь — в него. Грудную клетку обдает жаром, как если приложиться к пашущей батарее. Все внутренности на миллисекунду схлопываются в одной точке и тотчас занимают прежнее положение. Бодрит неимоверно. Рассудив, что растягивать такое «удовольствие» себе дороже, Антон с присущим камикадзе воодушевлением направляется к группе мило щебечущих полупрозрачных силуэтов. Какая прелесть. Будто бывшие слетелись промыть ему косточки.       Процесс ставится на поток, с каждым разом Шастун все мужественнее выдерживает болезненные побочки, чтобы не беспокоить Арсения, таскающегося за ним по пятам. Кто-то жмет руку, кто-то не стесняется обнять, но все так или иначе прощаются и стремятся урвать напоследок крупицу шастуновской тактильности. Собственная идея Арсу резко разонравилась, судя по образовавшимся вокруг его носа капризным складочкам, углубляющимся, когда кто-либо из его коллег по цеху проявляет излишнюю любвеобильность. Антон его ревностью (а он не сомневается, что это она родимая) капельку обескуражен и польщен, поэтому незамедлительно сообщает ему, цитата: «Сделай морду попроще, ты, когда хмуришься, выглядишь на свой возраст, дедуль».       Скоро они недолго перерываются, возвращаясь к пледу — зоне какого-никакого комфорта. Антон ютится на краю, предусмотрительно выделив Арсению клочок территории, а тот упирается: «Моя задница не коннектится с предметами внешнего мира, ты же в курсе?», но парень лишь настойчивее хлопает ладонью по колючей ткани.       — Почему крыша? — невпопад брякает Шастун, когда Арс умещается рядом. Прокручивающееся на уме «И с фига ли это можно считать наградой?» он придерживает при себе.       — В компенсацию пропущенной ежедневной прогулки, — пожимает плечами тот. — Да и это, считай, прям как в фильме. Круто же, нет? Чувствуешь себя главным героем?       — Только если в «Битве экстрасенсов». Скажи мне, что не выскочит Башаров и не начнет меня допрашивать, получилось ли наладить связь с трупом убитой.       — Какой еще убитой?       — Не знаю, у них там вечно какие-то убитые, с которыми надо связаться, — Антон взмахивает рукой в неопределенном жесте, словно отгоняя настырную муху, и прыскает.       Мужчины затихают, провожая взглядами тускнеющие вкрапления красного, уже полностью севшего солнца в окнах дома напротив. Оба ежатся, Антон — от холода, Арсений — из солидарности. Последний неуклюже возобновляет беседу:       — А ты… не думал заговорить с кем-то из них?       — Не-а. Раньше стремно было, а сейчас… глупо.       — Вдруг ты смог бы сойтись с кем-то?       — Зачем? Чтобы привязаться так же, как к тебе? Увольте, — в тоне сквозит безнадега, Шастун перечит, не следя за выражениями, рвущимися на волю без предварительной обработки мозгом.       — Тебя пугает, что все будет впустую? Брось, может, кто-то и расщедрится на адресок или номер телефона…       — Ты не расщедрился, — пришпиливает он.       Арсений парирует предъяву сипением, не в силах облечь свой протест в нечто членораздельное. Давеча парень подметил, что голос Арса вообще часто срывается и скачет по тональностям — взлетает, когда тот весел, и приземляется, когда зол; и это настолько по-человечески, что, хочется верить, Антон не смог бы сам выдумать, представить такую специфичную деталь. Он мечется. У Шастуна, похоже, уже окончательно шарики за ролики, раз он так отчаянно держится за свое сумасшествие, лишь бы его не покидала эта невозможно живая галлюцинация.       В уравнение не вписывается тот факт, что кода от замка он знать не мог. И в модных терминах, коими оперировал Арс, консультируя его в выборе одежды, он не шарит. И еще много-много несостыковочек вырисовывается, если покумекать, но Шастун этим не утруждается.       И дальше он, пренебрегая советом Арса, впрямь не предпринимает попыток непринужденно поболтать с фантомами прежде, чем переходить к сути — не видит смысла знакомиться с тем, с кем вот-вот расстанется навсегда. Он уже наступил на эти грабли единожды — нарадоваться, вон, не может.       Антону почти не любопытно, кто эта девчушка, дышащая ему чуть ли не в пупок; что здесь забыла эта выряженная в меха дородная женщина, годящаяся ему в матери, и в какой из параллельных вселенных они могли бы ввязаться в отношения; где он пересекся с этим мужчиной с косой саженью в плечах, и что Антона в нем зацепило — ну совершенно же невзрачный!       «Конечно, в сравнении с Арсом они все невзрачные, ты планку-то опусти, фифа», — подтрунивает над собой Шастун, но мнения не меняет.       Вечерок выдается прохладный, поэтому, когда они заканчивают, он уже не садится на, а кутается в плед. Стрелки наручных часов сходятся на двенадцати, а отвлекшийся на них Шастун, когда поднимает взгляд, уже не засекает в округе кого-либо. Он нарекает себя золушкой, чей принц, как и положено в полночь, превратился в пыль, свалил по-английски. Сгребая в подмышку шипящее радио и волочась в свою отныне холостяцкую квартиру, Антон лишь надеется, что немножечко-мудак-Арс не в полномочиях разрывать их связь самостоятельно, а он сам не проснется среди ночи от жжения в солнечном сплетении.

***

      Следующий день Шастун запоминает урывками — как в раннем детстве — из-за нервов, поскольку он больше не чувствует безусловного присутствия Арсения. Вот Антон завтракает. Вот ему звонит Макаров с предложением зависнуть где-нибудь и обмыть его грядущее повышение. Вот Антон почему-то отказывается, ссылаясь на неважное самочувствие. Вот он обедает, вот смотрит телек, вот бесцельно бродит из комнаты в комнату, хоть бы застать мужской силуэт, заныкавшийся в какой-нибудь неприметный угол. Вот он, как прогрессирующий шизик, проклинает Арсения на чем свет стоит, грозя расправой на ментальном уровне.       Вот он, наконец, напарывается в коридоре на Арса, испускающего замотанность, как после смены на заводе. Привалившись к стене так, словно нуждается в дополнительной опоре — то есть размазавшись по ней всей площадью аки масло по ломтю хлеба — он натужно хрипит:       — Че ты орешь, дурень? — и впервые на памяти Антона теряет идеальную четкость своей формы.       «Мутным», Арсений, пес его дери, становится «мутным»: границы тела стремятся слиться с пространством, а ясное лицо будто бы занавешено вуалью, отчего боле нельзя перечесть все родимые пятна на челюсти; парень от такого крутого поворота даже теряется.       — Это ты… че! — выдавливает из себя он, и лишь со второго захода его укор обрастает конкретикой: — Я тебе кто, чтобы меня так кидать? Восьмиклассница?       — Судя по твоим психам, все сходится.       Напихать Арсу в самодовольную, пускай и подернутую слоем страдания, харю охапку детсадовских переводок-обзывалок Шастуну строго воспрещает совесть и отчасти присказка тетушки, что он лоб-то себе отрастил, а хранит там только дурь разномастную. Оставив эту самую дурь в покое и дальше бороздить просторы его разума, Антон все же сокращает список множащихся нападок до лаконичного «Ты задолжал мне подробности», и призрак меланхолично затягивает:       — Баланс во вселенной, мой дорогой друг. Я, мягко выражаясь, вдарил по нему кувалдой, вмешавшись вчера в твою жизнь. Огребаю премиальные.       — Никто тебя не просил, — вставляет Шастун формальности ради, дабы не выпадать из образа восьмиклассницы.       — Я альтруист.       — Ты мозгожоп.       — Это в каком-то роде синонимы, — заверяет Арсений как истинный знаток скрытых семантик и, коротко кивнув каким-то своим думам, перенаправляет обмен словами в иное русло. — Так, сколь скоро мы определились с моим почетным званием, пойдем прогуляемся.       — Это типа прощальная прогулка? — Антон, не добившись ответа, абсолютно ровно добавляет: — Клянусь, если ты опять отмолчишься, я найду способ прописать тебе в табло.       Угроза ожидаемого эффекта не производит, и Арс — экий бесстрашный изувер! — скалится. С его-то позиции это все дико прикольно; с позиции Антона — и вовсе оборжаться, аж зубы друг о друга чешутся.       Выпираются в ветреный майский вечер они в темпе вальса. Буквально. Беспричинно активизировавшийся Арсений под счет «раз-два-три, раз-два-три» вышагивает подле Антона в около брачном танце — лебедь сутулый. Было бы романтично, не проводи Шастун параллели этой его вспышки дурачества с лампочкой, ярче всего мигающей перед тем, как перегореть.       Мужчины шествуют своим стандартным маршрутом, пересекая лесопарк, и дальше — к хмурым бетонным коробочкам, понатыканным с безвкусной хаотичностью. Возможно, не плюй проектировщик на свои обязанности, россыпь однотипных строений смотрелась бы не столь убого. Из поля зрения вдруг пропадает мельтешащий серый объект, и парень резво проворачивается, нелепо приземляя занесенную в широком шаге ногу на пятку. Призрак трется под козырьком незнакомого подъезда незнакомого дома и зыркает тоже как-то незнакомо; в смысле, обалдеть, он, оказывается, умеет делать это без прицепа величественности. Говорит, мотнув головой на дверь:       — Восьмой этаж, сто четырнадцатая квартира.       Его нечитаемая интонация всковыривает Шастуну залежи апатичной иронии.       — Очередной твой ребус?       — Мой адрес, — Арсений по обыкновению рубит с плеча с самым невинным видом, и лишь манера подачи его последующих слов развеивает всякие сомнения — он тащится от своих домогательств до чужой психики: — Мне нравятся пионы, Амаретто и долговязые лопоухие менеджеры.       Антон хочет было поправить, мол, уже не менеджеры, а главы отдела, но прокатившаяся по Арсовой фигуре крупная помеха намекает ему, что момент неподходящий. Тем не менее он передает микрофон своему внутреннему скептику:       — И как ты себе это представляешь? «Привет, я тот чувак, которого ты сшиб в метро месяц назад, не заглянешь на чашечку кофе? И не спрашивай, откуда я узнал, где ты живешь!» — так, что ли?       — Сымпровизируешь, — безапелляционно резюмирует Арс и совершает отвратительную попытку подбодрить собеседника: — Не дрейфь, настоящий я еще в пять раз сексапильнее.       — Ты вообще не упрощаешь ситуацию, — тот тоже юркает под козырек, вроде подальше от зарождающегося дождя, а вроде поближе к иссякающему призраку. Заключительным доводом он припоминает: — Ты обещал выбрать мне костюм.       — О, я от обещанного не отрекаюсь, только пойди и познакомься со мной для начала.       Странно, думает Шастун, что Арсения он не понимает совершенно, словно тот не поселился у него в голове, словно он не часть его сознания. Чудной он, не бывает таких. Теперь уже и подавно не будет.       Антон вчера столько раз прошел процедуру прощания, что кажется, Арс должен стать особенным — должен ненароком прожечь хилую грудь, чтобы как в мультике, когда персонаж таранит собой стенку, а в ней остается его четкий силуэт; чтобы прошибло, будто облизал оголенный провод, и чтобы смрад паленого мяса на километр разошелся, а какой-нибудь случайный прохожий принюхался и подивился — «Во народ! И в непогоду мангал разводят!»       Шастун притуляется вплотную, но ожидаемо не чувствует ничего, кроме порывов ожесточившейся природы. Из Арсения и перегородка никакая — встречный ветрище хлещет парня по щекам и влажно целует косыми каплями в открытое горло. Антон чуть склоняется, прикрывает глаза, закрепляя в памяти образ Арса-разорителя-сердечек, шепчет:       — До встречи?       — До скорой, — отзывается тот не в кассу игриво.       И по колючему подбородку невесомо мажут холодные губы, а возможно — не они вовсе, а приставала-ветер. Ошеломленный Шастун вытаращивается перед собой, и там — пустота да погнутые крылечные перила. Как будто и не было.       Он не расстроен, лить слезы у разбитого корыта не будет, в прострации, может, немного. Как будто забрали накопленные за долгие годы сбережения, поручившись, что на днях вернут втрое больше, и ты вроде рад своему обещанному богатству, но вот в тот промежуток времени, пока ты беден как церковная мышь, сердцу тревожно и боязно, а поделать с этим... можно что-то попробовать, в принципе.       Весьма кстати с характерным пиликаньем отворяется подъездная дверь, выпуская извне воюющую с окаянным зонтом бабульку. Пользуясь возможностью, Антон прошмыгивает внутрь и несется к лифту, потом — на восьмой этаж, к треклятой сто четырнадцатой. Обычная черная дверь. Не сияет, из-за нее не доносятся ангельские напевы, но волна эйфории все-таки захлестывает его, ведь — сходится! пока все сходится! — и либо Шастун экстрасенс-самородок, либо…       Он давит на кнопку звонка. Приглушенные шаги. Бряцанье ключей, щелчок замка. Шастун не дышит, не моргает, не живет почти. Пан или пропал.       — Чем могу помочь?       Голубые. Зенки у Арсения голубые, как свежевыкрашенные лавочки в парке, как сам, блин, Арсений, теперь-то Антон знает. Гримаса озадаченности у мужчины привычная, зеркальная с гримасой своей черно-белой копии, но выразительней, еще живее, будто качества эти помножены на два. Арс-подлинник издает подгоняющее «кхм-кхм», и Шастун, вросший подошвами в пол, а взглядом — в настоящие-настоящие-настоящие проломы морщинок вокруг узкой переносицы, соображает, что стоило продумать свои действия. Лепит взволнованно:       — Срочная доставка!       — Да я вроде ничего не заказывал, — Арсений сперва изображает глубокую задумчивость, но в миг светлеет — вспыхивает узнавание. Узнавание Антона.       — А все оплачено, вам только забрать надо. Перспективный молодой человек с кучей вредных привычек, — который увяз в тебе по самое горло, Господи, и любой другой на его месте захлебнулся бы уже, да только до Шастуна, как до жирафа, все плохое и хорошее добирается с запозданием, — Антон. Возврату не подлежит.       В воздухе витают источаемые Арсом дружелюбные смешинки, щекоткой забивающиеся в нос. Обоим приспичивает то ли чихнуть, то ли затрещать от несуразности разыгрываемой сцены.       — Что ж, Антон, глупо будет отказаться, — улыбается, спаси и сохрани, этот Арс на максималках еще и улыбается. — А точно все оплачено? Или я могу внести свою лепту? Перед отправителем как-то неудобно.       — Как с отправителем не знаю, но чаевые курьеру приветствуются, — сам себя отправил, сам себя доставил — вот те предприимчивость, ай да Шастун!       — Вот чаем и проставлюсь. Милости просим, только педали оботри и пригнись — у меня тут проемы низкие.       Он пошире распахивает дверь и пропускает гостя в свою однушку. С низкими проемами Антон худо-бедно свыкнется.