Разговоры, вопросы и семейная идиллия

Мартин тихий и непримечательный. Настоящая находка, а не ребёнок. Эдвард смотрит на него с ревнивым подозрением и придвигает стеклянный стаканчик с тремя шариками мороженого поближе. Всё по списку: шоколадное, клубничное и ванильное. А сверху аппетитный карамельный сироп и для украшения — свежая мята. Он думал, что уже лет десять так не украшают десерты, в Готэме, видите ли, нехватка мяты, а тут её целый ворох и на каждом шарике по лепестку ароматной травы. Тишина. На фоне тихой музыки в кафе она кажется правильной. Мартин не говорит. Он — немой. Что, собственно, вообще не напрягает обычно говорливого Эда. Неудобства приходится игнорировать. В конечном итоге, Освальд просит у него совсем немного в доказательство верности. Он бы сам на его месте просил больше, и когда-нибудь обязательно попросит, но пока — вторая порция мороженого на столе стоит для него. Она точно такая же, как у мальца. Эд разделяет клубничный, ванильный и шоколадный шарики на несколько частей, и отправляет по очереди в рот разные вкусы. Если так посмотреть, то клубничное отлично сочетается с ванильным, а само ванильное с шоколадным, но ни в коем случае шоколадное не сочетается с клубничным, — и в этом заключается главный парадокс сегодняшнего дня. А вовсе не в том, что Кобблпот (жестокий психопат, отличающийся безжалостностью) спасает жизнь какому-то сироте. В общем-то, приходится отвлекаться на десерт, чтобы не буравить взглядом Мартина. И плевать, что этот сирота до зубного скрежета мил. По-детски подозрителен, коварен, хитёр. В большей степени он всё же ребёнок, желающий чужой любви, которую он получает от того самого безжалостного Пингвина. Ниша под названием «дорогие люди мистера Кобблпота» неожиданно делится на две взаимосвязанные конфигурации. И допустим, каждая фигура — за точку исчисления стоит брать живую жизнь — важна, но без одной Пингвин справляется, а без другой — чувствует волнение и страх. И это вовсе не ревность, уверяет он внутренний голос, что прыскает со смеха от этой детской обиды, это скорее… неожиданный факт, что обезоруживает и заставляет посмотреть правде в глаза — Освальд достаточно силён, чтобы справляться без него. А малец тем временем ест мороженое и ни о чем не беспокоится. Он жив, он в тепле и ест сладкое, будто никогда его не ел. Порция мороженого сокращается с быстротой распространения геометрической прогрессии. Половина на половину и там — по диагонали. В общем, чаша пустеет, а рот оказывается полным замороженной массы сливок и ягод. — Не так резво, малец, — Эд с улыбкой указывает на десерт, а Мартин указывает на него. В его взгляде так и читается «сам не лучше». И Нигма смотрит в полупустой стеклянный стакан и понимает — он совсем не лучше. И никогда, в общем-то, не был лучше. Но сейчас они явно не о том. Эдвард усмехается, пожимает плечами: бывает. А сам думает: убьёт ли его Оззи, если сирота заболеет? Навряд ли, конечно. Но рисковать не хочется. Мальчик засовывает в рот половину шарика разом. Эд делает тоже самое и ждет, пока мороженое растает во рту. Он думает: Освальд будет зол. И вздыхает, но не может отказать себе в умилении. Тихие дети — лучшие дети на свете. Мартин как зеркало сквозь время. А для Освальда возможность что-то изменить. Помочь кому-то справится с тем, с чем ему приходилось справляться одному. С чем им двоим приходилось справляться поодиночке. — Хочешь чего-нибудь ещё? — Эдвард с улыбкой кивает на небольшое меню. Мальчик достаёт блокнот и что-то резво записывает на чистом листе. Собственно, диалог с немым занимает предвкушением. Ему протягивают лист и он читает: «Персиковый сок. И Освальд, кстати, не мой дядя, он мой отец». Эд замирает с этим листом. Растерянно хлопает глазами, смотрит на улыбающегося несироту и выдает самое банальное и простое: — Понятно. Понятно-то оно, конечно, понятно. Но ничуть не ясно, как так получилось: Освальд обзавёлся приёмным сыном, и ни слова об этом не сказал. Не то, чтобы он должен был с ним посоветоваться, хотя… было бы неплохо, будь оно так. Эдвард бы тогда сказал: это неплохое решение, но стоит обдумать риски. Он бы сказал: это ещё одна слабость, тобой будут манипулировать. И в итоге бы получил примерно такую картину: злой Освальд, говорящий «тебя забыл спросить». Или же: «одной слабостью больше, он по-крайней мере не пристрелит меня на пирсе». И был бы прав. К сожалению. Мартин вырисовывает в блокноте буквы, держа фломастер под странным углом. Эдвард рассматривает корявые изгибы и тихо хмыкает. «Ты один из тех друзей, что предавали Освальда, верно?» — Я один из них. — И получает под столом пинок. — Ауч! Но стоит с возмущением посмотреть на мальца, как очередная записка ложится на стол. «Это за причинение боли моему отцу». — Понятно, — сквозь зубы шипит он и хмурится. Поделом, конечно, но неприятно. Удар у Мартина поставлен хорошо, чертовски хорошо. Эдвард не сомневается: тот и ножом владеет неплохо. Освальд, наверняка, позаботился об этом. Безопасность превыше всего, чёрт его дери! На пирсе ему бы такое пригодилось. «Ты снова его друг?» Нигма пожимает плечами. Он был бы и рад сказать чёткое «да», но что-то подсказывает, что это скорее самообман или выставление желаемого за действительное. Что-то из психологии бессознательного. Док бы сказала, что он просто болван. И снова кто-то был бы прав вместо него. — Полагаю, что всё сложно, — уклончиво отвечает он и малец впервые хмурится так, что становится не по себе. Кто же ты тогда, Эдвард Нигма, если не друг, которому доверяют? Голос, словно вечно работающее радио в голове, твердит — его вроде бы называют ещё внутренним, — что их дружба восстановлена. Он доказал свою верность и всё прочее, прочее, прочее. Но — — Но, да, я снова его друг. Или что-то больше этого. Мартин расслабляется. Его тонкие пальцы смыкаются на горлышке фломастера, и записка ложится на остальные вырванные листы, словно многослойный пирог с начинкой из вопросительных знаков и угроз. «Если ты предашь моего отца снова, я лично тебя разделаю». Освальд появляется в кафе, прерывая их диалог. Он подходит к столу и чуть ли не светится от счастья. Для сохранности этого настроения, Эдвард убирает записки в карман собственного пиджака и как ни в чем не бывало, отодвигается к окну, уступая место для Пингвина. Тот садится напротив Мартина и смотрит в его блокнот. «Со мной всё в порядке, спасибо, что спас». — Иначе и быть не могло, — Кобблпот улыбается, а сам внутри едва подавляет страх. Иначе быть могло, ещё как могло. В общем-то, иначе было почти всегда. Если не постоянно. — Вижу, вы подружились, — и в ответ синхронные кивки и улыбки. Сложно заметить изъян. Но Эд переглядывается с Мартином чуть дольше положенного, будто продолжая прерванную беседу из «снова предашь» и «больше никогда». Освальд заглядывает в меню. Эд берёт на себя ответственность выбрать ему десерт и отходит от стола, потому что легче умереть от старости, чем дождаться официанта. — Как тебе Эд? — Пингвин заговорчески поддаётся вперёд. Мартин серьёзно выводит: «ему можно доверять, он забавный». — Уверен? И мальчишка кивает. У детей всё просто. У Освальда всё сложнее, но он хочет верить Мартину, поэтому даёт Нигме второй шанс. И тот его не упускает, возвращаясь с черничным пирогом и чёртовой мятой, которую неизменно любит Пингвин. Это же не паприка, в конце концов. А они, в общем-то, не просто друзья, чтобы помнить обиды и оставаться в стороне. Мартин это видит, но молчит. Взрослые предпочитают не оговаривать. Но каждый знает, что что-то есть — и в этом заключается их личная семейная идиллия.