Очень жаркая постановка

      Джин появился на базе, насвистывая и поигрывая дробовиком, предвкушая предстоящую битву. И хотя целей лишь пять, убивать их можно будет бесчисленное число раз, ведь в Ущелье навсегда не погибает никто. В этом была своеобразная издевка, и, в то же время, полная свобода действий, ведь можно совершенно не думать — кто, за что и почему, а просто творить. О да! Он собирался написать новую «оперу о смерти», преподнося противникам свой «дар». Его подарок, по мнению Виртуоза, несомненно сделает этих уродцев прекрасней. Пусть даже и посмертно.       Но, несмотря на такую свободу в этой постановке, Джин всегда немного досадовал, что он на позиции стрелка. Ведь это означало, что всю начальную стадию игры, пока у него нет всей его силы, ему нужно было находиться на одной линии с союзником, наверняка безобразным, или еще хуже — глупым. И ведь гаденыша нельзя было пристрелить! Пусть все они и помогали ему в разных партиях и случаях, очень часто хотелось выпустить пулю им в лоб.       И кто же будет мозолить ему глаза на этот раз? Хада обернулся и едва сдержал стон разочарования. Он стерпел бы Леону — светлого щитоносца — его вдохновляла ее самоотверженность. Он был бы рад мрачному Трешу, ведь они бы вместе упивались прекрасной жестокостью представлений Творца. О, эта великолепная сцена, когда дрожащая от страха жертва попадается на крюк Стража цепей и сразу ловит в лицо четвертый патрон его верного оружия! Боги, он даже закрыл бы глаза на тошнотворную, смазливую морду йордла Лулу, которая нет-нет, да защитит и ускорит его на пути к цели. Но это чудовище! В этом бою его напарником был Речной Царь — Таам Кенч. В какой-то степени Джин уважал Таама, тот был мудр и в то же время хладнокровен, видя во врагах лишь ужин, с которым можно перед этим поиграть. «Бутерброд с маслом и то интереснее», — говаривал он. Но его внешний вид и стиль охоты… Нелепая зеленая образина с поистине гигантским ртом — таким большим, что Царь с лёгкостью заглатывал своих жертв. Он относил несчастных под свои вышки, в руки союзникам или попросту впечатывал бедолаг в стены, выплевывая их. Но эта огромная сомоподобная тварь глотала не только врагов… От одной мысли, что придется оказаться у Кенча во рту, Хаду едва не совсем не виртуозно стошнило. Еще и этот длинный, огромный и гибкий язык… Брррр. Лучше не думать об этом.       К счастью и облегчению Джина, новая пьеса прошла как по маслу. В бою он ловко уходил от преследователей, не забывая дарить им новые и новые пули. А когда враг осознавал, что погоня чревата совсем не тем исходом и начинал убегать, Виртуоз разворачивался, и, насмешливо вращая в руке дробовик с четвертой пулей, догонял обидчика и добивал его, безумно хохоча. И пускай этот задира воскреснет! Джин еще раз насладится ужасом в его глазах, когда будет обстреливать свою несчастную жертву. В конце концов, все они станут прекрасными элементами его постановки. Речной царь же рьяно помогал сумасшедшему Творцу, любезно принося новые жертвы в своей огромной пасти, еще и рукой так забавно поводил, мол, кушать подано. Кровь, адреналин, запах пороха и страха — все это дарило те незабываемые ощущения, ради которых Хада Джин и выходил на эту сцену. Под конец он уже радовался Таам Кенчу, даже прощая напарнику его несуразный вид, ведь он приносил ему еще одного врага. О, этот завораживающий вид выплюнутой, помятой жертвы, что оказывалась у его ног, дрожа от страха, крича, делая жалкие попытки отбиться… А Джин наставлял на него свой дробовик, говоря: «Тебе не хватает какой-то.. искорки». Таам ухмылялся от этого еще шире (или у него всегда такая морда?), облизывая, шлепая и подгоняя нерадивых врагов своим языком. О, этот язык… Джин даже на миг подумал, что и Речной Царь в какой-то степени виртуоз своего дела — так ловко он управлялся со своим огромным, невероятно гибким и сильным языком.       И вот, наконец, финальный бой, противники (наивные глупцы!) до последнего верили в какое-то чудо и не стали сдаваться. Джин был тому только рад, с дьявольским смехом заставляя их плясать под его пулями возле их же базы. Художник этой бойни так увлекся, что и не заметил, как израненные союзники покинули его, в то время как враги воскресали в который раз — целыми и невредимыми. Джин, несомненно, быстр и ловок, но его кисть Творца, его обожаемое оружие "Шепот" все же надо перезаряжать — всех разом не застрелишь. Да и враги не думали разбегаться от него, наоборот — едва на пятки не наступали Виртуозу, рывками и ускорениями пытаясь догнать его и отомстить за все издевательства. И Джина охватил ужас, в пылу битвы он совсем забыл, что тоже может умереть! Пусть не надолго, но все же он никак не мог позволить оборвать его безупречное выступление. Это будет крах, ужаснейший финал его постановки! Да, союзники вернутся и добьют и врагов и их главное строение, но сам Джин то будет позорно ожидать воскрешения, со злостью наблюдая, как союзники убивают ЕГО жертв! С этими мыслями Хада изо всех сил старался уйти от погони, кидал ловушки под ноги врагам, надеясь замедлить, но гибельные, болезненные удары все равно настигали его. Джин уже думал, что он не жилец, но тут…       Что-то сильное, мощное подкинуло его, и он оказался в каком-то теплом, но ужасно сыром… мешке? И его осенило. Таам Кенч! Он вернулся за ним! И хотя знал, какое отвращение Виртуоз испытывал к его пасти, все же заглотил его, унося прочь от врагов и их ударов. Там и остальные союзники подошли, отгоняя преследователей. Таам же понес своего стрелка в спасительный лес, в прохладную траву и выплюнул там.       Сырой, порядком обслюнявленный Джин валялся, раскинув руки и тяжело дышал. Сердце бешено колотилось, адреналин, упоение битвой и внезапный ужас перед гибелью смешались в голове несчастного, от чего тот нервно облизывал губы и безумно вращал глазами, часто моргая. Обычно он с достоинством принимал свою смерть, смеялся в лицо врагам, даже падая на землю, старался забрать кого-либо с собой в конце концов, но в этот раз партия казалась такой безупречной, блистательной, что смерть не на шутку испугала его. Союзники уже добивали вражеский нексус, скоро можно было отправиться домой и отдохнуть, начистить оружие перед новой битвой, но Джин все еще валялся в кустах, пытаясь хоть как-то успокоится. Наконец, сглотнув, он перевел взгляд на своего спасителя, который все еще стоял рядом, участливо склонившись, и кое-как прохрипел:        — Благодарю тебя, Таам.       В конце концов поездка во рту оказалась не такой уж и омерзительной, во рту у Царя было тепло и мягко, хоть и склизко. И — Джин был приятно удивлен — даже не воняло. Речной царь в ответ склонил голову, сняв свой цилиндр:        — Всегда к твоим услугам, Виртуоз.       Джин хмыкнул и попытался выдавить из себя улыбку, но понял, что под маской все равно не видно. И Хада снял свою маску, стянув и ткань, закрывавшую всю голову — все равно вокруг кроме Сома больше никого не было. Джин закрыл глаза, пытаясь унять нервную дрожь в теле от раздирающих его ощущений, а Таам Кенч все смотрел на него, склонив голову на бок.        — Хада, мне кажется, ты слишком напряжен.       В ответ Джин расхохотался с истеричными нотками в голосе:        — Я хотел убить их всех! Я ДОЛЖЕН был убить их! А эти проклятые твари гнались за мной, желая отомстить… — Джин осекся, поняв, что чуть не выдал свой страх. Не изящно законченное представление — без выхода на поклон, без финального убийства — еще можно было стерпеть, но вот признаться в том, что испугался, Виртуоз никак не мог. Но Таам лишь многозначительно хмыкнул, глядя с вечной насмешкой в своих маленьких глазках.        — Знаешь, а я могу тебе помочь.        — С чем? — Джин тупо уставился на Царя, не понимая, в каком месте он — гений своего дела — нуждается в помощи.        — Расслабиться. Помочь расслабиться, — сказал Таам, улыбнувшись еще шире. И внезапно раскрыл свою пасть, вновь захватывая Джина в свой бездонный рот.       Хада опешил от такого обращения с ним. Ладно Таам заглотил его, что бы спасти, но на кой-черт делать это сейчас? И какое такое «расслабиться»? Джин вновь почувствовал панику, вызвавшую неприятную ломоту в костях.       А Таам уселся поудобнее и начал шевелить своим языком. Да, прямо с Джином внутри. Своим длинным языком он придерживал его, не давая выбраться из пасти, а самым кончиком поглаживал, ощупывал, массировал бока и живот, изредка переходя на ноги. Сначала Джин бился, пытался выпутаться, нашарить дробовик (который валялся рядом в траве), но после окончательно сдался. Поглаживания расслабляли, разминали суставы, унимали дрожь в теле. Но все же Хада не переставал нервничать — дышать внутри огромной пасти было трудно, хоть и Таам слегка приоткрыл ее, давая доступ воздуху. Да и эти поглаживания были какими-то странными, Джин уже не раз дернулся, ощущая кончик скользкого языка у себя между ног. И что этот чертов сом-переросток творит?! И когда Кенч уже не скрывая стал стягивать все тем же языком штаны Виртуоза, Джин забился пуще прежнего, пытаясь вырваться, и завопил:        — Ты что вытворяешь?! Пусти меня!        В ответ прозвучало сдавленное бурчание Речного Царя (язык то все же был занят), в котором угадывалось: «Расслабляю».       Джин все еще пытался вырваться, отпихнуть от себя гигантский язык, отчаянно колотя по стенкам рта, но Таам посильнее сдавил его, от чего Хада невольно охнул, побоявшись услышать хруст своих ребер. Ситуация была абсурдной. Да, это ущелье призывателей, мистическое и загадочное место, где никто не умирал, но все же все ощущения в этом мире были реальны — и боль от вражеского оружия, и кошмарные ощущения от временной смерти. И теперь вот — ощущения этого большого и мягкого языка, во всю облизывающего его и наглаживающего во всевозможных местах. Джин уже перестал вырываться, отдавшись на волю своего мучителя, но все же всякий раз нервно вздрагивал, когда он задевал особо чувствительные точки. И было в этом что-то гипнотизирующее, успокаивающее его нервную дрожь в теле, заставляющее откинуть все мысли и отдаться ощущениям. А ощущения, к слову, были самые неожиданные. Поглаживания заставляли выгибаться, невольно подставляться и вздрагивать. Хада и сам не заметил, когда начал покусывать губы, невольно стискивая руками пленивший его язык. Таам же, облокотившись на дерево, довольно сощурился, ощутив перемены в своем пленнике. И стал наглаживать активнее, водя кончиком языка по животу, бокам, самым краешком водя по соскам Виртуоза сквозь ткань его одежд, наслаждаясь тем, как тот вздрагивает, но подается навстречу этим изощренным ласкам.       Джин не понимал, что происходит с ним. Да, до этого он уже чувствовал подобную дрожь в теле и сладкую истому, порой особо удачные постановки так заводили его, что Хада чувствовал странный жар у себя в паху, там становилось невыносимо тесно. Поэтому, когда бой заканчивался и союзники спешно уходили из Ущелья (что таить, многие боялись даже союзного Джина и его безумия), он садился у дерева и прохладной металлической ладонью пытался унять этот жар, от чего становилось еще приятней. Джин закусывал губу, пачкая свой протез некой странной для него жидкостью, но вместе с этим приходило такое приятное расслабление, что все представление казалось правильным и, наконец, завершенным.       Сейчас от этих странный поглаживаний Таама было почти так же сладко, но вместо его стальной ладони в нужном местечке его массировал этот огромный язык, от чего было намного жарче и приятней обычного. Но треклятая одежда мешала. Она была грубой, запачканной в пыли и крови жертв стрелка. А все эти бляшки, застежки, пряжки раздражали и царапали чувствительный язык Кенча. И Речной Царь стал стягивать одежду, намереваясь выплюнуть ее, и с удивлением заметил, что Джин… помогает ему! Хада и сам подумал, что одежда стала лишней — она вся вымокла, пропиталась слюной и неприятно липла к телу. Едва он расстегнул ремень, как ловкий язык стянул с него штаны, вытолкнул их изо рта, и задрал плащ, оголяя торс мужчины. И Джин охнул от новых ощущений: теперь, когда противная ткань не мешала, он ярко ощутил мягкость теплого и настойчивого языка. Если бы у Хады сохранились бы хоть крупицы здравого рассудка, то все это было бы для него диким и страшным, но Виртуоз был помешан на пьесах и играх со своими жертвами. И этот странный способ «расслабления» тоже стал для него своеобразной игрой, его откровением, вдохновением, ведь таких ощущений он никогда еще не испытывал. Все вожделение или возбуждение прежде всегда выливалось у него в создание новых постановок, полных убийств, и это полностью удовлетворяло его жажду, но тут… Это было чем-то совершенно новым, но селило в его душу такое же удовлетворение и гармонию. И в то же время, заставляло желать большего. Но Джин не знал, чего это — большего. И все же инстинктивно выгибался, подставляясь под становящиеся все более откровенными ласки. И Таам чувствовал это, стал наглаживать его по внутренней стороне бедер, очерчивая худощавые ягодицы, поглаживая в ложбинке между ними. И эти поглаживания особенно нравились Джину. Он жмурился, извивался, начал чувствовать, как сбивается дыхание. Дышать стал совсем трудно, голова начала плыть, словно в тумане, вокруг стояла дурманящая жара и влага. Речной царь почувствовал это и вытолкнул верхнюю часть тела Джина наружу. Хада жадно глотал воздух ртом, сразу стало зябко после такого жаркого рта, к тому же он был абсолютно мокрый от слюны и собственного пота. Но он будто не замечал этого — повис у Царя животом на широком подбородке, беззастенчиво раздвинув ноги внутри, ведь там было особенно горячо и так сладостно…       И Таам, в отличие от абсолютно неграмотного в этой области Джина прекрасно знал, чего так хочется стрелку. Речной Царь испытывал какое-то извращенное удовольствие, ощущая сладкие судороги тела в своем рту, слушая хриплые постанывания, хотя сам Джин вряд ли понимал, что стонет. Ему просто было хорошо, а Таам услужливо старался сделать еще лучше. Он лег на живот так, что бы Хада мог упереться руками о землю и не выскользнул из пасти, и принялся кончиком языка водить по горячему члену Джина, от чего тот стал неосознанно комкать траву у себя под руками, совсем уж пошло постанывая от такой ласки. Стрелок жмурился и извивался, выпячивая тощие бедра и кусая губы, чувствуя ту самую странную, но такую приятную пульсацию в паху. И хоть на задворки сознания закрадывалась мысль, что то, что происходит, как-то совсем не правильно и очень уж извращенно, думать об этом не хотелось. Да и зачем?       Речной Царь вдруг убрал свой юркий кончик языка от напрягшейся плоти Джина вызвав недовольный стон и ерзанье, но начал активнее наглаживать стрелка между ягодиц, пользуясь тем, что Хада так удобно оттопырил свой зад. И Виртуоз тихо постанывал и вздрагивал, ощущая касания у самого входа. Он краснел, чувствуя полную беззащитность перед своим «помощником», а странные касания сеяли смутную тревогу, что они предвещают нечто совсем унизительное и пошлое. А язык уже не водил вниз-вверх по ложбинке, а потирал, надавливая, слегка проникая в податливое отверстие. Джин закусил губу, невольно сжавшись, попытался отстраниться, но куда там! Его колени надежно упирались в губы Кенча изнутри, а живот обвивал все тот же язык, не давая выползти из пасти. А злосчастный кончик этого языка с каждым разом толкался все глубже, растягивая нежные стенки, поглаживания стали совсем уж извращенными, странными, невероятно приятными. Хада терпел, жмурясь и сдавленно выдыхая, пытаясь хоть как-то совладать с собой — такая долгая расслабленность и беззащитность рождала панику и жгучий стыд в его груди.       Чертов язык толкался медленно, но неуклонно, все глубже и глубже. Джин вскрикнул от неожиданности и выгнулся, цепляясь за губы Речного Царя — внутри будто коснулись раскаленного угля, который до боли, до ломоты в теле и сладостной истомы выстрелил через все тело в голову, пронзая несчастного мужчину будто током. Было страшно, все тело охватила дрожь и безумно захотелось… еще. О чем Джин и попросил, судорожно втягивая воздух, на каждом выдох шепча, скуля, хрипя: «Еще, пожалуйста! Еще!» И Таам вновь и вновь давил на эту точку, довольно щурясь, глядя, как Джин вздрагивает всем телом.        Вздумай еще кто остаться в Ущелье призывателей после боя, ему открылась бы невероятная, сумасшедшая картина: жестокий и безумный убийца Хада Джин, опираясь на локти, наполовину лежал во рту у Речного Демона Таама Кенча и жарко стонал. Сам Таам, обвив языком его за талию, защищая ноги стрелка от своих острых зубов, откровенно трахал стрелка концом своего языка, широко раскрыв пасть.       И внезапно Царь отпустил талию своей жертвы и вытолкнул его ноги из своего рта, убирая язык. Глаза Джина широко раскрылись, он замер, стоя на четвереньках и, осознав, что произошло, гневно завопил:        — Какого черта! Ты не можешь оставить меня вот так! Закончи свою постановку, черт возьми! — даже в такой дикой ситуации он отнесся ко всему как к еще одной сцене, наполнявшую его тело и душу сладкой истомой, почти такой же, как трепет от страха и крови его жертв. А этот чертов демон просто вытолкнул его, оставив трястись от возбуждения и гнева.        — Разве ты не достаточно расслабился, ммм? — Насмешливо протянул Таам Кенч, напоминая невзначай, что лишь взялся помочь снять напряжение своему переволновавшемуся напарнику. — Или… ты хочешь поблагодарить меня?       Джин не сразу понял, о чем идет речь, пока не почувствовал, как что-то большое и горячее упирается ему в зад. Таам хоть и походил на сома, вряд ли размножался традиционно «рыбьим» способом. Но Виртуозу совсем не хотелось думать, какого происхождения то НЕЧТО, упирающееся ему между ягодиц, равно как и о чем-то другом, кроме его дрожащего, неудовлетворенного тела, покрытого слизью и слюной. И, закусив губу, он подался назад, медленно насаживаясь на пульсирующий стояк Речного царя, который был, пожалуй, великоват.Но после широкого и скользкого языка его зад был так расслаблен и податлив, что Джин без усилий насадился до самого конца, вновь застонав, ощутив долгожданное давление на заветную точку.       Таам, усмехнувшись таким откровенным действиям, не стал больше издеваться над дрожащим мужчиной, широко лизнул его спину, и взявшись короткими ручками за его бедра, резче насадил на себя, толкаясь в податливое тело. Конечно, сначала он совсем не собирался этого делать, просто думал немного поиздеваться над вечно безумно хохочущим Виртуозом, довести его до крайних точек стыда и экстаза. Но совершенно не понимающий, ЧТО Кенч делает с ним, Джин так возбудил Царя, что тот невольно поддался искушению и теперь с наслаждением насаживал на себя стрелка, утробно урча. Да и сам Джин полностью отдался во власть Кенчу, жмурясь и не обращая внимания на судорожно сжимающиеся мышцы ануса, которые пытались вытолкнуть из себя совершенно чужеродный и явно не габаритный для того места предмет. Но при каждом толчке все тело отзывалось теми самыми сладостными волнами тока, потому Джин выгибался как кошка, распластавшись под своим огромным любовником. И каждое движение отдавалось искрами в глазах, в ушах звенело и казалось уже вот-вот… Лишь бы Царь не кинул его еще раз, не отстранился, иначе Джин точно убил бы его любым способом. Но Царь больше не собирался издеватся над ним, а с удовольствием вколачивался в стрелка в каком-то одному ему понятном ритме, пыхтя и порыкивая. Через несколько минут Джин не выдержал, с громким стоном излился на густую траву, невольно сжав Речного Царя в себе, от чего тот рыкнул громче, излившись рядом, пожалев внутренние органы стрелка. Таам Кенч немного посторонился, что бы не задавить Джина своим весом, и распластался рядом с ним на спине, довольно щурясь и облизываясь. Такой эксперимент никогда прежде не приходил ему в голову, он людей-то редко рассматривал даже как собеседников, не то что партнеров в подобных вещах. Но безумная натура Джина цепляла его, манила, что вылилось в не менее безумный и даже парадоксальный секс. И сам Хада Джин, похоже, был рад такому странному способу расслабления, ведь перед тем, как уснуть на траве, прижавшись к теплому боку Речного Царя, тихо прошептал:        — Это вышла прекрасная пьеса…