наушники

      Чёрт бы побрал тот день, когда их чересчур пугливый макнэ после очередного ужастика на ночь решает свалить в соседнюю комнату, ибо «с Чан-хёном спокойнее, с Чан-хёном не страшно». И всё бы ничего, если бы не тот факт, что вместо Чонина в их комнату приваливает невиданное счастье по имени Феликс. Чанбин закутывается в одеяло с головой, затыкает уши наушниками, включая музыку на максимум, только чтобы не слышать этого голоса, забыть о присутствии Феликса в радиусе двух метров от себя. И ненавидит весь мир, потому что это ни капли, блять, не помогает.       Ли Феликс — его кошмар на протяжении уже нескольких недель. Чанбин честно не помнит, с какого момента он начал сходить с ума (иначе это и не назовёшь), заглядываясь на этого сахарного мальчика. В один момент будто перемкнуло — и вечно обветренные пухлые губы стали казаться до чёртиков привлекательными, такими, что только сцеловывать с них хриплые стоны, прижимая тело к себе, только сжимать упругую задницу, которая у Чанбина из головы тоже не выходит, как весь Феликс — ни покурить, ни воздухом подышать. А не мешало бы, потому что Чанбин такими темпами скоро определённо свихнётся. Избегать Феликса — идея хорошая, даже действенная, но что делать, когда это нечто вон, на соседней кровати, ворочается и сопит, а кроме них в комнате никого нет, и у Чанбина уже по-конкретному срывает, если честно. Он остервенело жмёт на кнопку громкости, прибавляя до восьмидесяти процентов, и выдыхает — кажется, отошло. Заснуть Чанбину так и не удаётся, не то от оглушительных басов в наушниках, не то из-за сбитого пульса, но наутро чувствует он себя более, чем отвратительно. Всё тело ломит, глаза буквально слипаются из-за недосыпа, а Феликс кажется каким-то ещё более красивым, так что Чанбину остаётся только раздражённо плеваться в самого себя и бегать в уборную через каждые полчаса. Да, именно за этим.       И когда на следующий день, а точнее ночь, ситуация повторяется, Чанбин хочет собственноручно задушить макнэ. Потом Феликса, который улыбается мило, невинно, и как бы извиняясь, что снова здесь оказался, а потом и себя. Но Чанбин лишь кутается в одеяло, оставляя небольшое отверстие, чтобы дышать, и суёт наушники в уши, игнорируя (нет) тот факт, что на Феликсе сегодня короткие шорты, и спит он без футболки.       А потом малой загоняет, что «я переезжаю в комнату Чан-хёна». Чанбин смотрит на него пару секунд, и даже как реагировать не знает, и не знает, надо ли, ведь его мнение в этом деле учитывать никто даже не собирался. И мысли о самоубийстве не кажутся такими уж бредовыми, когда вечером на пороге Феликс стоит, улыбается опять так по-доброму и с извинением, пытаясь в руках гору мягких игрушек удержать. Кидает неловкое «привет» и ползёт к кровати, по пути половину роняя, а Чанбину то ли смеяться хочется, то ли плакать, он ещё не решил, но выходит что-то среднее между нервным смехом и воплем отчаяния.       Следующие дни проходят как в тумане — про сон Чанбин забывает напрочь, довольствуясь парой часов неглубокой дрёмы, и то в лучшем случае. Настроение на нуле, срываться на мемберов по любому поводу становится нормой: на всех, кроме малыша Феликса — эту беду Чанбин обходит десятой дорогой, жалея, что вообще родился на свет. В ушах уже звенит от оглушительной музыки по ночам, но, нужно заметить, помогает это с каждым днём всё больше — Чанбину даже удаётся отвлекаться от происходящего, забывать о том, кто вертится на соседней кровати, беззвучно подпевая знакомым мелодиям. И думается, что в принципе так можно жить, ведь ничего хуже уж точно не может случиться, когда       У Чанбина ломаются наушники.       Совершенно внезапно, и кажется, вместе с этими бесполезными молчащими проводками ломается и его жизнь.       Феликс только после душа, елозит полотенцем по влажным волосам, а затем взмахивает объёмной шевелюрой — Чанбину уже от этого хочется сброситься с моста, но он молчит, сопит, подглядывает из-за одеяла, как школьник какой-то. Закутывается потуже, по привычке уже, дабы не натворить чего, и нехотя к стене отворачивается — хотя хочется смотреть и слюни пускать. Феликс возится слишком долго, ходит по комнате туда-сюда, копошится в ящиках, бормочет что-то под нос на англо-корейском, пока наконец-таки не выключает свет. Чанбин всеми силами старается не думать, что он там в одном полотенце, обмотанном вокруг бёдер, но не думать об этом не получается от слова совсем — в паху с каждой секундой узел всё туже завязывается и руку едва удаётся сдержать, чтобы не коснуться. Это похоже на какую-то пытку, и если так, Чанбин с бóльшим удовольствием принял бы раскалённое железо, чем это. Секунды текут невыносимо медленно, складываясь в минуты, пока Феликс укладывается, скрипя кроватью. Чанбин успевает проклясть всех, начиная с Феликса, заканчивая родителями, явившими Чанбина на свет, чтобы их дитя сейчас терпело вот это вот. Проклинает идиотскую технику, что ломается всегда в слишком неподходящее время, и уже почти что срывается в комнату Чана, одалживать у того наушники, даже одеяло откидывает, но замирает, улавливая странные звуки.       Требуется немного времени, чтобы привыкнуть к темноте, Чанбин смотрит в сторону соседней кровати — Феликс копошится чего-то под одеялом, и Чанбину хватает нескольких мгновений, дабы догадаться и прыснуть в кулак. Он сидит на краю матраса, глаз с Феликса не сводит, а у того движения становятся всё ритмичнее, увереннее, дышит сбивчиво — под одеялом наверняка душно, Чанбин знает — и даже постанывает тихонько, отчего у Чанбина волна по телу проходит, чувство знакомое уже до боли заставляет дыхание задержать и руку таки запустить под резинку штанов. От голоса Феликса бегут мурашки, Чанбин сам едва сдерживается, чтобы не застонать — штормит конкретно, так, как ещё никогда не штормило.       Долго он так не выдерживает — вскакивает с кровати, в два шага оказывается рядом с младшим и одеяло одёргивает.       — Эй ты... — и язык проглатывает.       Феликс в одних боксерах, руку из них выдёргивает моментально и смотрит, ресницами хлопая — читается то ли страх, то ли замешательство, а скорее всё вместе. Губы приоткрывает, образуя круглое «о», сказать что-то пытается, а Чанбину мгновения хватает, чтобы план действий продумать: он наваливается сверху и губы эти обветренные, шершавые, своими накрывает.       Феликс сопротивляется, упирается руками в чанбинову грудь, бормочет что-то, но Чанбин напористей: рукой скользит по плоскому животу и под боксеры, срывая с губ рваный выдох. Языком исследует Феликса изнутри, сталкиваясь с чужим языком, неуверенным, но горячим до безумия. Весь Феликс такой свежий, пахнущий арбузным гелем для душа — этот запах преследовал Чанбина во снах — и какой-то мягкий, что просто обнимай целыми днями. Чанбин искренне не понимает, почему не делал этого раньше, и решает восполнить всё упущенное — прижимается ближе, ладонями гуляет везде, продолжая быстро двигать рукой. Феликс уже не перечит, только бёдрами в такт подмахивает и стонет Чанбину в рот, будто принимая поражение, сдаваясь, и от такого послушного Феликса ещё сильнее голову кружит. Чанбин ненадолго отстраняется, только чтобы прийти в себя, передохнуть — в штанах невыносимо тесно и избавиться от них кажется необходимым сию же секунду.       — Ты что это по ночам вытворяешь, а? — шепчет он Феликсу в самое ухо, обдавая горячим дыханием. — Хоть кого стоящего представлял или свою бывшую одноклашку? — целует снова, грубо сминая губы и оттягивая нижнюю, проходится по ней языком. Феликс, кажется, не дышит, только глаза прикрывает и извивается под Чанбином, а потом шепчет тихо-тихо:       — Тебя...       Чанбин не въезжает поначалу, ведь ответа на свой вопрос вообще не ждал, смотрит внимательно и переспрашивает:       — Кого?       — Тебя, хён, — на придыхании произносит Феликс, глаза открывает и смотрит в ответ слегка испуганно, словно стыдясь. — Я представлял тебя.       И Чанбин опять не въезжает, просто потому что, ну как это. В голове мутнеет враз, пазлы не складываются, он смотрит заторможенно, ожидая, когда младший начнёт смеяться над собственной шуткой, но тот не смеётся, а за затылок притягивает и целует.       И вот тут у Чанбина точно сдвиг по фазе.       Весь мир будто переворачивается в один миг, и на душе как-то легко становится и светло — даже бабочки летают, щекочутся изнутри, Чанбин не может сдержать смешка, и целует Феликса ещё более смело. Ладонями сжимает ягодицы, спустя столько времени наконец ощущая их мягкость, пальцами скользит в ложбинку, понимая, что Феликс уже подготовлен. Усмехается сам себе, не теряя времени стягивает с него боксеры и резко входит, заставляя кровать скрипеть. Он молится всем существующим богам, чтобы у парней хватило благоразумия не сунуться сейчас в их комнату, но через мгновение не думает ни о чем, кроме тесноты и горячей температуры внутри Феликса. Чанбин прислоняется щекой к его щеке и толкается вглубь, одной рукой упираясь в матрас, а другой усердно надрачивая, кажется, ему даже удаётся пару раз попасть по простате, потому что Феликс стонет сбивчиво, прямо на ухо, и Чанбин поклясться готов, что эти звуки не сравнятся ни с одной из его партий.       Феликс кончает быстро, прогибая спину и цепляясь за Чанбина крепкими пальцами — наверняка останутся синяки на предплечьях. Чанбину приходится довести себя самого, и совсем скоро и он пачкает простынь вязкой спермой, обессиленно падая на кровать рядом с Феликсом — тот всё ещё приятно пахнет арбузовым гелем, и Чанбин с жадностью вдыхает запах, затем целуя плечо и нежно поглаживая волосы.       Они лежат так всю ночь, обмениваясь ласками и так и не уснув, однако у Чанбина поутру настроение до небес — он готовит завтрак на всех, отпускает шуточки, губы растягивает до ушей, и даже добровольно остаётся мыть посуду под недоумённые взгляды остальных мемберов. Только Чонин смотрит как-то понимающе, пряча улыбку под козырьком кепки.