Осколочки

-- Мари, с возвра... КАК ЖЕ ТЫ УМУДРИЛАСЬ?! Испуганная мама тут же бросилась к своей любимой и единственной дочери, а отец, к сожалению, не придумал ничего умнее, чем подавиться круассаном- ему, сидящему спиной к двери, было не видно, что же так напугало в их чаде его жену. Из носа девушки текла кровь, при том, что на губах и подбородке уже образовалась засохшая корочка. Обычно собранные в аккуратные хвостики волосы были растрепаны, одна резинка потерялась где-то на дороге. Бриджи, которые сама Мари с любовью шила около месяца, теперь напоминали творение современных модников в стиле "Дырка на дырке дыркой подгоняет". Оголенные участки ног покрыты царапинами, один рукав оторван, белоснежная маечка напоминала мать половых тряпок. Из синих глаз медленно стекали слезы пополам с остатками черной туши, а губы всё дрожали и дрожали, когда бедняжка путано объясняла хлопочащей вокруг неё маме, что же всё-таки произошло. -- Я... я споткнулась...- "ПРЯМО ПЕРЕД АДРИАНОМ И ХЛОЕЙ"- И у м-меня пошла кровь из носа...- "КАКОЙ СТЫД"-... Я отпросилась у месье Дамокла пойти домой по причине п-плохого самочувствия...- "РВАНУЛА ДОМОЙ ЧТО БЫЛО СИЛ И ЗАБЫЛА СУМКУ, АЛЯ, ВЫРУЧАЙ"-... И по п-пути... о-опять упала...- "ВРЕЗАЛАСЬ В ПАРНЯ, НЕСУЩЕГО ЗЕРКАЛО"-... М-может, на стекло напоролась...- "КУЧА. ОСКОЛКОВ."-... Или на два. Мама весь этот бред слушала вполуха, всё внимание сосредоточив на пухнущем носике Маринетт. Но вдруг её чуткий материнский инстинкт заподозрил нечто неладное. На самом же деле она заметила, что девушка понемногу вертится, поворачиваясь к ней исключительно лицом. - А ну-ка, юная леди, повернитесь ко мне задом, к миру передом. И Мари, вздрогнув, поняв, что если она начнет лгать и упираться станет только хуже, медленно повернулась спиной. Из подрагивающей спины торчали те самые "два осколка", чье число скромная дочь преуменьшила раз в десять. И это только на первый взгляд. Весь темный жакет стал абсолютно черным от крови. *** Белые коридоры, запах спирта и многих больных людей, побывавших здесь. Отовсюду на Мари смотрели перебинтованные, искалеченные дети- ровным счетом от одного до восемнадцати годов. Кто-то плакал. Девушка тоже хотела плакать. У неё уже был план по спасению своей спины, нужно было только спасти себя от родителей. Тикки своими аккуратными лапками справилась бы с неприятными осколками на раз-два! Но разве маму обманешь?... И теперь она, изорванная, неопрятная, доставленная в больницу с шумом и почестями ждала, когда её позовут в кабинет хирурга. Металлические предметы бедная девушка ненавидела с самого детства- их вкус, запах, холодную поверхность. И при одной только мысли о пинцете на её глаза наворачивались слезы отчаяния. Мало того, что её заставят раздеться или, что ещё хуже, разрежут на ней одежду, которую она шила так долго... Ведь всё ещё можно спасти, отстирать, в крайнем случае- пустить на домашнее ношение... или сумочку сшить... Размышления девушки о приятном разорвал в клочья неприятный электронный голос компьютера, вызывающий её в кабинет хирурга. Мари сразу бросилось в глаза, что кабинет не похож на типично-заурядную камеру пыток для детишек. Острые скальпели не стояли на виду, свет из окон не бил по глазам, даже стены не были белыми или... ей так показалось вначале? Вся их поверхность была аккуратно обклеена плакатами с Джаггедом Стоуном, её любимым исполнителем! И в то же время было в этой комнате что-то такое, что не позволяло назвать её комнатой подростка/бунтаря/любителя рока. Перфекционизм. Плакаты примыкали друг к другу строго по линейке, будто бы являлись не постерами, а картинами великих художников, достойных уважения. Так же никто не отменял полки, на которых коллекционные диски чередовались с больничными картами и даже плюшевыми игрушками. Где-то на подоконнике стоял взрослый бонсай, его территорию делила голубая лейка. Пол застилал прекрасный персидский узорчатый ковер. Где-то в самом углу умещался стол и компьютерный стул, которым, видимо, сам хозяин пренебрегал. Лишь несколько фактов настораживали девушку. Первый- отвратительного вида кожаные длинные "кровати" на колесиках здесь всё же имелись. От одной только мысли, сколько больных извивалось на них от боли по израненной спине пробегал табун мурашек. И второй факт- где же врач? Где этот нехороший человек? -- Ждешь меня? Какая молодец.- раздалось слева от бедняжки. Из боковой комнаты, которую она ранее не заметила, вытирая лиловым полотенцем руки вышел высокий молодой человек. Если бы не белый медицинский халат и бейджик на нагрудном кармане, гордое звание "мучитель детей", то есть, "врач" ему было бы суждено получить в последнюю очередь. Вид весьма вызывающий- крашенные в бирюзовый кончики волос, черные плаги в каждом ухе, загорелая кожа, майка с карикатурой всё того же Джаггеда, по-хулигански развязанные шнурки. На вид он был едва ли старше своей гостьи. Но отчего-то ей было очень неловко смотреть в его глаза- мудрые, глубокие, похожие на теплое море. Ей даже казалось, что если приглядеться можно увидеть мокрый песок с вкраплениями ракушек на дне. Но там не было ни песка, ни ракушек. Это море куда глубже, чем кажется. А потому девушка решила относиться к нему уважительно. -- З-здравствуйте! Я М-м-маринетт Дюпен-Ченг, хотя Вы... наверное... и так знаете...- как же неловко. -- Здравствуй, Ма-маринетт.- посмеялся с её напряженности молодой врач.- Меня зовут Лука. Не нужно, пожалуйста, называть меня по фамилии. Считай, что я твой друг. Лука взял её за руку, совсем как маленького напуганного ребёнка, и потянул в сторону окна- там свет лучше, чем больничный. Он ничего не говорил, пока осматривал своё поле для действий- её спину. Ничего не спрашивал- это не нужно. Только зацепил один особо борзый осколок и потянул на себя, с легкостью выдергивая и долго разглядывая, будто бы любуясь солнечными бликами в его поверхности. -- Зеркало.- утвердительно кивнул он сам себе, поворачиваясь к Маринетт спиной.- Подожди, я сейчас схожу за пинце... -- Н-НЕ НАДО!- неожиданно громко закричала девушка, так, что Лука чуть не споткнулся о свою же ногу.- ПРОШУ, НЕ НАДО ПИНЦЕТ! Я САМА... С-САМА... отпустите меня... шм... я правда сама могу... И она заплакала. Все её унижения, все падения и неловкие ситуации разом всплыли в памяти. Вот у неё в первом классе задралась юбочка на улице, и все одноклассники засмеялись. Вот в седьмом вскочил первым прыщ и Хлоя Буржуа высмеяла её перед первой школьной любовью. Вот зонтик Адриана заключает её в свои тесные объятия. А вот она истерит перед симпатичным взрослым человеком, который просто хочет помочь. Как же стыдно! Стыдно! Стыдно. Стыдно... -- Эй, Маринетт. Маринетт, посмотри сюда. Она с трудом отрывается от ладоней. Лука стоит перед ней на коленях и жестом приглашает сесть рядом. Обессиленная, она так же опускается на колени. Из глаз всё ещё самовольно текут слезы, и темно-синие пряди волос неприятно липнут к щекам. Но Лука не смотрит на волосы Маринетт- он смотрит только ей в глаза. -- Не любишь пинцет? От того, что он холодный, я прав?- получив в ответ утвердительный кивок, молодой хирург продолжил:- Не надо плакать, Маринетт. Посмотри на мои пальцы. Видишь?- они такие аккуратные, но в то же время сильные, с чуть выступающими суставами и крашенными ногтями, которые девушка вначале не заметила.- Можешь потрогать. Нет, не бойся, не укусят.- абсурд, конечно, но на лицо Мари невольно наползла улыбка, и она осторожно взяла предложенные руки, отмечая, что подушечки немного грубые.- Ну вот, ты улыбнулась.- отчего-то довольство Луки передалось и самой девушке, и она... даже как-то приободрилась.- Давай покончим с твоей проблемой, хорошо? Чем скорее начнем- тем скорее ты сможешь спать на спине. Этот его юмористический и в то же время уверенный настрой немного успокаивал Маринетт. Она уже не думала о сохранности своей любимой одежды- зачем? Лука знает, как лучше. Холодные медицинский ножницы бережно обошли острыми углами её кожу, разрезая жакет, майку, расстегивая бюстгалтер... Слишком поздно Мари начала смущаться, резко прижав руки к обнаженной груди. Лука это заметил, но ничего не сказал. Его куда больше волновала израненная спина. Его пальцы были действительно теплыми. Каждый вытащенный осколок, который Лука бережно складывал в пластмассовую чашку, причинял лишь легкую боль. Крови почти не было- вся она осталась на изрезанном жакете. Так тянулись минуты, часы... подсыхающую кровь врач стирал влажным ватным диском. Маринетт была близка к тому, чтобы уснуть, но её настойчиво разбудил немного раздраженный голос Луки: -- Глубоко застрял... и прямо в шее... -- Ч-что?...- испуганно раскрыла глаза Мари, вертя головой и стараясь разглядеть лицо врача- он же шутит? Один осколок застрял так глубоко, что её, возможно, придется резать?... -- Маринетт.- позвал её Лука, мягко придерживая за плечи.- Ты доверяешь мне? -- Т-ты же... ты не будешь?...- она никак не могла выдавить слово "резать"- так ей было страшно. -- Нет, что ты. Я не буду пользоваться ножом, обещаю. Мне нужно лишь твоё доверие. Ты хочешь, чтобы я достал его? Без боли.- бархатный голос Луки мягкими волнами успокаивал её сознание. Маринетт иногда казалось, что всё это слишком нечестно- быть настолько харизматичным и добрым. Но она кивнула. За всё то время пребывания в его кабинете, Лука не подвел её ни разу, не сделал ей больно, не стал смеяться над слезами страха. Почему она должна не верить? Но каким же шоком для неё было, когда контрастно с её холодной кожей горячие губы примкнули к шее. Было совершенно не больно. Не страшно. И это не смутило её. Просто земля ушла из под ног, исчезли стены, плакаты с Джаггедом Стоуном, мириады бонсаев закружились вокруг неё и сквозь толстую пелену тишины она слышала его дыхание. Один единственный осколок был вытащен, когда солнце уже почти село. Лука вел себя, как ни в чем не бывало, точно так же он вернул ей лифчик (единственную непострадавшую часть гардероба) и вручил свой халат на время, пока родители, что кинулись в ближайший магазин за хотя бы пресловутой майкой для своей девочки. -- Раны заживут через неделю, в это время физкультуру не посещать, тяжелые нагрузки на себя не взваливать и... Маринетт всё так же сидела на полюбившемся ей персидском ковре, кутаясь в широкий халат, не поднимая глаз на своего "мучителя". На её шее алел небольшой засос. Аккуратный, как сам Лука. Перед родителями или знакомыми она легко отмажет его, назвав "гематомой от поврежденного сосуда", но как быть с собственными воспоминаниями?... -- Маринетт... Маринетт... Маринетт...- покачивал её за плечи из стороны в сторону Лука.- Проснись. -- А я-я-я и не спала!- тут же вскинулась девушка, едва не потеряв халат.- Тяжелые торты на себя не взваливать и... ч-что? Лука ласково погладил её по волосам, расплетая спутанные пряди. -- Береги себя. Я был бы рад тебя видеть, но не на работе. *** Когда причитающие родители повели Маринетт из кабинета, уже переодетую и даже немного расчесанную, молодой хирург Лука Куффен окликнул её в последний раз и, когда она повернулась, высунул язык- на самом кончике поблескивал тот самый злосчастный осколок. А Маринетт Дюпен-Чен пообещала себе, что это далеко не последняя встреча с ним, самым лучшим мучителем детей.