Власть несбывшегося

Привычно стоя на вершине пьедестала после очередной (я уже, и правда, сбился которой по счёту), победы, я чувствовал не радость, а полное опустошение. Снова вспышки фотоаппаратов, цветы, блиц-интервью и восторги публики. Всё это уже столько раз было, что успело набить оскомину. В юности каждая победа была для меня сама по себе ценна, но, став старше, я всё чаще стал задумываться о том, зачем мне всё это надо. Теперь, после длительного перерыва, в течение которого меня тянуло вернуться в большой спорт и подтвердить свои титулы, я понимал, что мне это уже неинтересно. Слишком уж рвался в бой, когда вернулся на Родину, вот и успел перегореть ещё до начала соревнований. Ну, подтвердил я, что всё ещё чемпион. Молодец, возьми с полки пирожок. А дальше что? Снова впрячься в соревновательный процесс, забыв о том, что я живой человек со всеми свойственными ему желаниями и недостатками, а не функция, призванная служить лицом отечественного спорта? Что это даст мне такого, чего не было раньше? Ещё одну медальку, цветной бланк с официальной благодарностью председателя Федерации фигурного катания и немного денег, которые я сразу же профуркаю? В этот раз, выходя на лёд, я волновался не столько за свои результаты, сколько о том, как Юри выступил на национальных. Я был уверен, что хорошо его подготовил, так что не стоило так беспокоиться за него. Но, вместе с тем, я уже знал, что все тренировки могут пойти псу под хвост, если он снова себя накрутит, а в этом деле Юри был мастером спорта международного класса. И тут главное, чтобы в этот момент рядом с ним был человек, который смог бы его отвлечь, выцарапав из панциря и заставив думать о чём-то другом. От Юри по-прежнему не было никаких известий. Ну, да, зачем извещать о своих успехах или неудачах своего бывшего тренера и по совместительству экс-жениха? А то, что этот бывший от волнения за него готов сгрызть свою новенькую медаль, его не колышет. С трудом дождавшись, когда остался один, я зашёл на сайт ИСУ в поисках информации о чемпионате Японии, проходившем в те же даты, что и чемпионат России. Напротив фамилии Кацуки значилось, что он снялся с чемпионата по состоянию здоровья. Внезапно мне стало страшно за него. Я вдруг представил, что на этот раз Юри на хрен убился, врезавшись в бортик, или переломал себе руки-ноги, навернувшись с прыжка. Однако, сколько бы я ни гуглил, никакой информации о природе нездоровья Юри так и не нашёл. Я задумался, кому лучше позвонить, Мари или Минако, чтобы докопаться до истины. После того, как Юри фактически выставил меня с вещами из своей жизни, общаться с ними не очень-то хотелось, ибо обе дамочки были остры на язык и начисто лишены дипломатических талантов. В конце концов, у меня есть гордость, и я не хочу, чтобы они меня попрекали в том, что Юри решил бросить фигурное катание. Правда, шило в заднице у меня тоже имеется, оно явно не даст мне сегодня уснуть. Внезапно я вспомнил о том, что Юрка как-то обмолвился о том, что до сих пор переписывается с Юко, и чуть не закричал: «Эврика!». Ей ведь не покажется странным, если Юра поинтересуется, что случилось с Юри, если она и раньше сообщала ему все новости о нём, а я останусь ни при чём. — Кому не спится в ночь глухую?! — раздражённо гаркнул Плисецкий, когда я в три часа ночи стал ломиться к нему в номер. — Юра, будь человеком, спроси Юко, почему Юри не участвовал в национальных, не сломал ли он чего-нибудь? — скорчив жалобную моську, попросил я. — Ты охренел, Никифоров. Надеюсь, башку свою дурью он сломал, — проворчал Юрка. — Твоё счастье, что в Японии уже утро и мне самому интересно, не проломился ли под поросёнком лёд. Я наматывал круги по номеру, как тигр в клетке, пока Юрка набирал сообщение и ждал ответа. — Вы чего тут расшумелись, как стадо слонопотамов? — поинтересовался разбуженный шумом Георгий, поднимаясь с кровати, как панночка из гроба. Я нисколько не преувеличиваю — бледное помятое лицо Поповича с остатками плохо смытого макияжа в обрамлении чёрных, как смоль, всклокоченных волос вкупе с хриплым голосом создавали весьма колоритный замогильный образ. — Да вот, Гошан, тут такое дело: Витёк склоняет меня передастом среди ночи поработать, Роскомнадзора на него нет, — осклабился Юрка. — Чего? — спросонья не понял юмора Георгий. — Да сношаются они с Кацуки через мой смартфон, как Маша с Дубровским через дупло, и мозги мне попутно сношают, — пояснил Юрка. — Тьфу, на вас, — махнул рукой Попович и отправился досыпать. Через пару минут из его койки уже доносился богатырский храп. Устав метаться по номеру, я угнездился на стуле, однако спокойно сидеть мне не дало упомянутое выше шило в мягком месте. Я хватался то за свой телефон, то за Юркин и весь извёлся, пока пришёл долгожданный ответ от Юко: «Все конечности Юри целы. Он просто устал и решил заняться своим зрением». — Фух, — выдохнул я. — Слава богу, ничего страшного. Спасибо, Юр, ты настоящий Чебурашка. — Сам ты, Чебурашка, — обиделся тот. — Твоё спасибо в карман не положишь. — Ну ладно, проси, чего хочешь, — на радостях я был готов наобещать ему золотые горы. — А толку-то? У тебя ж всё равно память, как у золотой рыбки, — философски заметил Плисецкий. — А я узелок завяжу на память, — улыбнулся я. — Сказал бы я, что именно тебе следует завязать на память… — выдал этот нахалёнок. — Цыц, маленький ещё! — попытался приструнить его я. — Как во взрослом разряде кататься, так не маленький, а как слово из трёх букв сказать, так маленький. Странная у вас, взрослых, логика. Короче, иди ты в пень на букву «жо» и больше не приставай ко мне со своими дурацкими просьбами, — Юрка душераздирающе зевнул, и у меня наконец-то проснулась совесть. Блин, как есть сволочь, и сам не сплю, и другим не даю. Не хватало ещё, чтоб Яков проснулся, тогда нам всем станет мало места. — Моя благодарность не знает границ. В разумных пределах, разумеется, — изрёк я и отправился в пень, вернее в свой номер, где сразу же завалился спать. Уснул я быстро, и мне приснился прекрасный сон о том, как мы с Юркой стоим на Тучковом мосту, а к нам бежит радостный Юри с рюкзачком за плечами. Юрка так и остался стоять, опершись согнутой в колене ногой на чугунное ограждение моста, а я улыбнулся и махнул Юри рукой. Его широко распахнутые глаза сияли, как две звезды. Свежий ветер с Невы развевал мои волосы и полы моего пальто, и я чувствовал себя таким счастливым, что, казалось, ещё немного, и я взмою в небо, чтобы устремиться ему навстречу. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Я раскинул руки, чтобы заключить Юри в объятия, но внезапно он растёкся туманом и рассеялся в лучах восходящего солнца. Я проснулся с ощущением того, что навсегда потерял главного человека в своей жизни. С этого дня в мою жизнь вернулся алкоголь, позволявший хотя бы ненадолго заполнить пустоту в моей душе. Затяжные новогодние праздники ещё больше усугубили ситуацию. Яков ругался матерными словами и твердил, что мне нужно доводить до ума сырую произвольную, потому как на одних эмоциях далеко не уедешь, а я слушал его вполуха и не понимал, на хрена мне это надо, если даже эту халтуру, слепленную буквально на коленке, пипл хавает на ура. Нет, умом-то я, конечно, понимал, что он прав, вот только не стояло у меня что-либо улучшать, если мою новую программу не увидит тот, кому она предназначалась. Ведь пропуск Юри национальных означал, что его не будет в составе сборной Японии, и как следствие — ни на Чемпионате Четырёх Континентов, ни на Чемпионате Мира. Я не смогу увидеть его теперешнего не только живьём, но и в записи. Неужели он и правда решил уйти из фигурного катания? Почему? Он же сейчас на пике формы, и у него достаточно сил, чтобы продолжать борьбу за призовые места, да и возраст вполне позволяет оставаться в строю до следующей Олимпиады. Последнюю неделю декабря и первую неделю января я жил словно на автопилоте — вечером пьянка, а утром апельсиновый фреш, бег трусцой и тренировка, на которой Яков выдавливал из меня все соки и остатки алкогольных паров. Несмотря на апатию, я продолжал шлифовать короткую и произвольные программы и даже успел подготовить к Чемпионату Европы показательный номер под французский кавер «Прекрасного далёка». Однако теперь я больше не чувствовал от тренировок того драйва, который был у меня сразу после возвращения в Питер, а просто тупо доводил себя до полного изнеможения. Наверное это произошло, потому что поначалу я подсознательно продолжал надеяться на то, что вскоре мы с Юри неизбежно пересечёмся на соревнованиях, я припру его к стенке и заставлю поговорить со мной, и после этого жизнь наладится. Теперь, когда я понял, что моим надеждам не суждено сбыться, жизнь дала трещину, которая расширялась с каждым прожитым днём. На одном её краю остались счастливые деньки, проведенные с Юри в Хасецу, а на другой — моё одинокое настоящее и весьма неопределённое будущее. Окончательно я осознал это лишь на Чемпионате Европы в Стокгольме и учудил то, чего не позволял себе раньше — вышел на лёд с жесточайшим похмельем. А ведь начиналось все вполне невинно — с пары бокалов шампанского в компании Криса, после чего меня понесло по кочкам, и я накушался водки. — Виктор, это ни в какие ворота! — орал на меня Яков в раздевалке, когда я шнуровал коньки, борясь с приступом тошноты. — Какой пример ты подаёшь подрастающему поколению?! — Как не надо делать, — спокойно ответил я. Блин, у меня и так голова раскалывается, а он орёт мне прямо в ухо. — Ты, серьёзно, собираешься выступать в таком состоянии? — Фельцман посмотрел на меня, как солдат на вошь. — Мастерство не пропьёшь, — ответил я. — Сейчас глотну кофейку, разомнусь, и всё будет в порядке. Он некоторое время смотрел на меня, поджав губы, не в силах принять решение, которое лишит смысла моё возвращение в спорт. Потом махнул рукой: — Чёрт с тобой, выступай, но потом я с тебя шкуру спущу. Четверные чтобы все до одного убрал. — Угу, — якобы согласился я. Через пять минут мне был всучен стаканчик горячего кофе из автомата и таблетка аспирина. Это подстегнуло мой измученный «Абсолютом» организм, так что на разминку я выкатился почти вменяемым человеком. Подвело меня во время выступления как раз это «почти», из-за которого я не учёл некоторых проблем с координацией и потерял равновесие при приземлении четверного флипа. Я попытался выкрутиться и остаться на ногах, но всё равно упал. Очень нехорошо упал, позвоночник скрутило пропеллером. Я сразу почувствовал, как что-то нехорошо хрустнуло в области поясницы, и всё тело прошило болью, словно мне в спину воткнули кусок арматуры. Докатал произвольную на силе воли и адреналине. Побледневший Яков, увидев мою закушенную губу, не стал меня ругать, пока мы ждали оценок. Оценки оказались не айс. Потом он помог мне доковылять до раздевалки и расшнуровать коньки, поскольку меня заклинило так, что я не мог согнуться. И только после того, как вызвали скорую, враз постаревший Фельцман сказал: — Это я виноват. Я видел, в каком ты состоянии, и должен был отстранить тебя от соревнований. — Нет, я сам продолбал всё, что можно, — в порыве самобичевания возразил я. — Спасибо тебе, что принял обратно, и прости, что подвёл. Иди к Юрке, не хочу, чтобы и у него из-за меня были проблемы. Яков сдал меня с рук на руки местным медикам и ушёл выводить на лёд Плисецкого, а меня, уложив на носилки, отнесли в карету скорой помощи. В больнице мне сделали МРТ и рентген позвоночника, показавшие, что у меня снова сместился травмированный восемь лет назад диск. Меня накололи обезболивающим и противовоспалительным и отправили домой. Несмотря на выданные с собой таблетки, я чуть ёжика не родил, пока долетел до Питера — сидеть было больно, ходить было больно, а вставать — вообще полный караул. Да, ничего не скажешь, фееричное у меня получилось возвращение… Забыл о том, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, как и о том, что нужно либо бухать, либо кататься, вот и получил.