Краткая передышка.

Питч сидит, устало прислонившись к стене, и задумчиво смотрит на свои руки. По ним медленно, по капле, стекает мгла и исчезает, не долетая до пола. Он в очередной раз проиграл, и если ему было уже абсолютно наплевать, то тьма была недовольна. Своим отторжением она демонстрировала презрение, лишая самой прочной брони и защиты. Она ушла, чтобы подготовиться к удару, который чертовски скоро последует. Он знает, что у него есть всего несколько часов перед тем, как ему станет по-настоящему больно. Мрак умеет быть бархатистым и нежным, но только не с ним. Питч – Бугимэн, Хранитель Страхов, а они привыкли к лучшему. Могущественному, непоколебимому, непобедимому. И каждый раз, когда он оступается, мрак учит его быть сильным через боль. Его тело, почти им не управляемое, в одночасье обретает чувствительность, и давно забытое шестое чувство бьётся в нём, крича о грядущей опасности. Но он лишь прикрывает глаза, нашаривает обнаженной уже до локтя рукой сигареты в маленьком углублении стены и, отметив начинающие дрожать пальцы, закуривает. Мрак стекает с него всё быстрее, лохмотьями угольной жижи просачиваясь в тени на полу, и Питч невольно ёжится от гуляющего по полу сквозняка, о котором не подозревал годами. Тьма обманчиво легко отдала ему все его ощущения, он чувствует всё. Как сигаретный смог оседает в несуществующих лёгких. Как по венам бежит, насыщаясь никотином, давно застоявшаяся там кровь, создавая полную иллюзию того, что он жив. Как молчит его мёртвое сердце. Это – страшные иллюзии, навеянные тьмой, всё ещё оставшейся в Повелителе Кошмаров. Старые страхи, которые он не отваживается выпускать из себя даже на минуту, подхватывают игру мрака и, словно подачку, кидают ему его эмоции. Но он знает: боль, которую вскоре причинят ему уже собирающиеся в полутёмной комнате собственные тени, будет реальной. Ярче всего, что он видел в последние столетия с прошлого поражения. Она будет выжигать его душу, выворачивать позвоночник, вырывать зубы и ломать кости, заставляя ставшее эфемерно живым тело умирать от самых ужасающих пыток, а потом снова возвращать его к жизни. Только для того, чтобы начать урок с начала. И пока мрак не решит, что с него достаточно, Питч будет вновь и вновь распахивать налитые чернотой глаза и впиваться содранными пальцами в пол в попытке остановить это безумие. Но в этот раз не всё идёт по старому сценарию. – Выходи. – Он глубоко затягивается и выпускает из носа клубы белого дыма. Он безразлично смотрит на Джека, пока тот нерешительно входит в полумрак зала. Фрост мнётся, его глаза удивленно распахнуты, но он уверенно ступает босыми ногами по каменному полу, стискивая посох в левой руке. – Что с тобой? Питч хмыкает, медленно опуская глаза на своё полностью обнажённое тело, и выпрямляет до этого согнутые ноги, совершенно не стесняясь своей наготы. Сейчас это последняя вещь, о которой он может беспокоиться. Джек, увидев, наконец, в каком состоянии его враг, краснеет и опускает глаза, отступает на шаг. Бугимэн кожей чувствует его замешательство, и это неожиданно придаёт ему сил. Он жадно запоминает малейшие эмоции, на которые пока способен, понимая, что удовольствие не продлится долго. – Это наказание. Тьма не прощает мне проигрышей. Через несколько часов я буду представлять собой довольно жалкое зрелище, так что советую тебе убираться отсюда поскорее, мальчик-снежинка. – Питч ухмыляется, наслаждаясь, что может это сделать по своей воле, и выжидающе смотрит на Джека. Он не знает, что в его глазах плещется и сияет жёлтым заревом страшная безнадёжность, поэтому Джек, уже собравшийся развернуться и уйти, неожиданно для самого себя прислоняет посох к стене и садится рядом с ним. – Быть плохим – тяжкая ноша, да? – Вопрос на удивление серьёзен, и Питч находит в себе силы повернуться полностью в сторону нежданного собеседника и меняет позу, морщась от покалывающих с непривычки мышц. – Умные вопросы – не твой стиль, Джек. Лучше оставайся глупым мальчиком, так ты больше нравишься детям. – Он выдыхает нахмурившемуся Хранителю дым в лицо и на несколько секунд прикрывает глаза, слушая, как тот надрывно кашляет. – Тебе можно как-нибудь помочь? Хриплый голос режет по нервам, и Питч резко оглядывается на Джека, о котором успел забыть за мгновения тишины. Голубые глаза смотрят на него с участием, и Бугимэн с удивлением понимает, что он действительно помог бы ему. Если бы мог. Подобное благородство заслуживает правдивого ответа. – Нет. Тьма во мне, и мне не скрыться от неё. Но всё не так страшно – она обязательно потом восстановит моё тело. Без меня ей будет очень сложно. Так что мне нужно лишь перетерпеть несколько суток, пока с меня будут сдирать кожу, и я снова смогу исполнять свои обязанности. Ничего нового. – Питч поморщился и невольно взглянул на свои руки. Иногда ему казалось, будто под ногти всё ещё воткнуты чёрные иглы, а сухожилия побаливают, напоминая о том, насколько легко они могут порваться. Джек немой рыбой смотрит на него – он в ужасе от того, насколько спокойно Бугимэн говорит о кошмаре, который так скоро произойдёт с ним. В его тоне слышится смирение и страшное знание того, что с ним сделают. Это подтверждает догадки Хранителя о том, что Питч за своё существование проигрывал множество битв и сражений. Что уже не раз бессильно сидел на полу в пустом зале и смотрел, как к нему с тихим шелестом ползут тени. – Но ведь сейчас она ушла, да? Поэтому твоя одежда растворилась? Значит, ты сейчас полностью свободен. Давай сбежим! Я помогу тебе! Поместим тебя куда-нибудь, где постоянно светло и нет теней, и тебя не смогут достать… – Джек смолкает к концу своей эмоциональной речи, понимая, что предлагает абсолютное безумство. Его волной накрывает осознание, что Питч смирился не просто так – кошмары являлись неотъемлемой его частью. Фрост поднимает взгляд на тихо смеющегося Питча и замечает, как его глаза медленно наливаются золотом, делая его немного похожим на привычного себя. – Это бесполезно. Знаешь, будет больше толку, если ты меня поцелуешь, а не попытаешься запихать в вечно освещённую комнату, от света в которой, заметь, я буду страдать не меньше. – Шутит тот, скрывая желаемое за действительным, и вновь прячется за спасительной тьмой опущенных век. Джек его завораживает. Но он не ждёт от того ничего подобного. Уже многие столетия он ничего ни от кого не ждёт. Поэтому прохладные руки, решительно коснувшиеся лица, и сухие, обветренные губы, царапающие уголок его рта, становятся для Питча полной неожиданностью. Он распахивает закрывшиеся сами собой глаза, улыбается, и приоткрывает рот, позволяя чужому холодному языку играть со своим в выбивающие дух игры. Эмоции кружат ему голову, а Джек, рвано выдыхая сквозь нос, углубляет поцелуй всё больше, неумело, но очень страстно демонстрируя, что для него любой, даже шуточный, шанс помочь – важен. Питч чувствует дрожь ледяного духа и сам окунается с головой в мутное удовольствие. Джек уже сидит на нем верхом и гладит его лицо, продолжая медленно целовать, а он комкает покрытую изморозью толстовку непослушными пальцами. Питч прислоняется к стене, и ощущение холодной царапающей поверхности пьянит еще сильнее. Огонёк возбуждения еле-еле теплится в нём, ему не позволяет разгореться не голос разума, а осознание, что происходящее – всего лишь краткая передышка. Он хмыкает в поцелуй, пытаясь стянуть с Джека намертво примёрзшие штаны. Вокруг них потрескивает воздух от резко упавшей температуры. Их движения медленные, усталые и наполненные странной обречённостью. Фрост отдаётся Питчу полностью, лежит под ним абсолютно безропотно, позволяя тому аккуратно готовить себя, а потом раскрывается, подчиняется и стонет настолько искренне и тихо, что он забывает о том, где они, кто они, что их связывает. Наверное, даже своё имя забывает. Джек обнимает его невесомо и бережно, словно его шея может не выдержать давления крепких рук, и выдыхает морозный воздух в его ухо. Несоблазняюще и немелодично шепчет имя, которым давно уже его никто не зовёт. С потолка на них падает крупный мягкий снег, оседая на чёрных ресницах Джека и его голых, беззащитных плечах, Питч смахивает снежинки рукой, оглаживая холодную кожу. Даже их дыхание – резкое, рваное, намного тише дыхания ветра, который кружит вокруг. Последний поцелуй закрывает для Питча внезапно распахнутую дверь к свободе, и он отчаянно зарывается в непослушные белые волосы духа пальцами. Джек всё понимает – в его взгляде небывалая мудрость, – и он остаётся подле Бугимэна, пока ещё есть время. Тот, забывшись, гладит его обнаженную спину, горько улыбается чему-то и жмурится от снежинок, которые падают ему на лицо. Тьма медленно скапливается по углам, и даже снегопад не способен скрыть её присутствие. Но Питчу всё равно намного лучше, понимает он, когда в его пальцы внезапно вплетаются чужие, холодные и тонкие, сжимая настолько отчаянно, что он выныривает из полудрёмы. – Тебе пора. Джек серьёзно смотрит на мерцающие в наступившей темноте усталые жёлтые глаза и в последний раз целует Питча в лоб. Он вырывает у клубящейся по полу тьмы посох, и быстро вылетает из зала, захлопывая за собой двери. Там он приникает спиной к стене и гулко стукает палкой об пол, готовясь простоять неподвижно столько, сколько понадобится. Бугимэн закуривает последнюю сигарету из пачки, наблюдая, как на него медленно и неотвратимо ползёт истинная мгла, переговариваясь тысячью голосов. Он думает о том, что в лоб обычно целуют покойников. Когда окурок падает на пол и воцарившийся в зале мрак поглощает последние искры огня, Питч закрывает глаза руками, крича от боли.