не спросила душа.

Юнги открывает глаза. Кажется, в эти самые моменты он так яро ненавидит лето и всё вокруг. Потому что в горячем, сухом воздухе нечем дышать — полностью отсутствует кислород. А ещё раздражающие порхания неугомонных бабочек перед глазами и стрекочущие за спиной цикады: одни вертятся перед носом и глазами, трепещут своими яркими завидными крылышками, а другие трещат, не переставая, в сочных зеленых листьях. Юнги машет ладошками перед лицом и, понимая, что эти перегоны воздушных одинаковых по температуре масс бесполезны, берёт пару тетрадок и размахивает ими со всей силы. Под вечер, когда кроны деревьев вот-вот окрасятся в багряные цвета угасающего солнца, когда последние лучики будут касаться крыш высоких зданий, будет действительно прохладнее. Вот тогда Юнги будет счастлив. Но сейчас остается только ждать. Разгар дня: выйдешь из спасительной тени парка — превратишься в растёкшееся мороженое на асфальте или высушенную рыбёшку, что случайно выпрыгнула на раскалённый песок из воды. Позади Мина, за его лавочкой, что-то шуршит, барахтается в подросшей недавно траве, а потом с глухим стуком падает огромный желудь прямо у ног парня. Юнги озабоченно поднимает голову и наблюдает игру милых рыженьких зверьков, вертящихся и ловко перебирающихся с веток на ствол, цепляясь крохотными лапками с острыми ноготками за грубую кору, похожую больше на чешую дракона. Белочки с особой осторожностью и недоверием спускаются почти к самой земле, замирая и вглядываясь в каждое движение двух девочек, что предлагают им взять вкусняшки в виде кедровых орешков с ладоней. Пушистики осекаются, но в конце концов боязно хватают угощение и скрываются с ним в зубках опять где-то на дереве. Это забавит и даже как-то смешит Юнги. Сейчас у белок полно пищи в парке, им не предоставит труда отыскать себе что-нибудь. А вот зимой белочки будут держаться ближе к лавочкам, клянчить, ждать любого лакомого кусочка, но нет. Никто почему-то не помогает им в такой период. И куда же подевались все орешки, сушёные кусочки фруктов и пряные обломки булочек? Ничего нет, и Мину от этого, если честно, обидно, вот за этих трусливых бедняжек. Блондин считает долгом выковыривать в чём-то хорошем постыдное, неприятное, но предпочитает удерживать это в голове. Очень часто Юнги задумывается, вот прямо сидя на этом самом месте, будто улавливает кончиками своих ушек тихое журчание хрупких полупрозрачных крылышек жучков. Они крутятся у затылка, вызывая мурашки и давая новые размышления.

А можно ли влюбиться в человека душой?

Не сердцем, как все обычно говорят, а только душой. Или в душу?.. Как это вообще? Пока парень не знает даже что такое просто «влюбиться». Если судить по словам знакомых, то когда ты влюбишься, разумеется, поймёшь, но, возможно, с небольшими задержками, не сразу. Будь то учащённое, разыгравшееся сердцебиение, а может нереальная нехватка кислорода в лёгких? Оба варианта возможны, вот только, даже если сейчас мимо блондина пройдет невероятная красотка, Юнги не сможет понять, понравилась ли она ему. Из-за этой незатихающей жары внутри парня и без того булькает залитое лавой сердце. Наверное, влюбиться душой можно только тогда, когда не видел человека, когда ты к нему не прикасался, например, знакомство в интернете. Но, а если влюбиться в душу? Это действительно вполне возможно. Тебя тянет не к самому человеку, как к телу, а к его увлечениям, сказанным словам в порыве различных эмоций, интересам и талантам. Юнги закрывает глаза, считает, что если можно именно так проявлять чувства к человеку, то это тоже один из неких редких талантов. Но пока Юнги наказал своему сердцу, чтобы то не смело никому отдаваться, совсем упустив душу, которая себе уже успела кое-кого приглядеть… …Да, он наверно осознано издевается над Мином. Припёрся в такое прекрасное время, нарушает непрерывное стрекотание цикад, вереща без умолку, шуршит пакетами, да и вообще — распугал своим визгом всех белочек: те попрятались где-то в листьях и теперь не показываются. Что это за рыжая бестолочь? — Извините, не могли бы вы мне выделить хотя бы обрывок листочка, пожалуйста? — незнакомец во благо собственному здоровью и миновским нервам утихомирился и теперь, наверное, хочет «сожрать» и Юнги. На удивление, он в общении вежлив, но именно такое для Мина очень сомнительно… — Нет, могу выделить только благородных пиздюлей, — думает немощно про себя Юнги и совсем нехотя раскрывает веки. Ничего не бьётся усиленно, и кажется, дышит Мин тоже вполне спокойно. Вот только блондин так и застывает с не до конца вылетевшим звуком изо рта и совсем не может оторвать глаз от этого паренька, который сам скорее, как белочка: рыжий, с небольшой россыпью веснушек на переносице и щёчках, со всклоченными прядями на голове, словно это кисточки. Не хватает только сзади пушистого объёмного хвоста. — Эм… Юнги застывает, хлопая глазами, делая вид, что не слышал парня, и думает, что сказать, и стоит ли. Но ему кажется, что самым верным и надёжным вариантом сейчас будет убежать, скрыться от этого слишком подозрительного и нереального взгляда, или напоследок — перелететь за лавку и скрыться. Незнакомец не выражает взглядом ни давки, ни упрёков за миновское затянувшееся молчание, ни намёков, что, мол, чувак, я спросил как бы, да, стою тут перед тобой, жду. Глаза рыженького просто бегают заводными искорками, как от страха, но в них совсем противоположное чувство; улыбка не вздрагивает, оставаясь в таком же положении. Всё это действительно подогревает в Юнги возможность не сморозить ерунды на заданный вопрос. — И-извини?.. — Простите, — всё с той же уверенностью в голосе и не менее очаровательной мордашкой. — Не могли бы вы дать мне листочек? Из вашей тетради, если можно, конечно. Ну, разумеется можно, от чего же нельзя-то? Мин молча вырывает чистый белый лист из серединки, стараясь не открывать первую страничку. Отдаёт, а после складывает важно руки и заглядывается на просочившийся кусочек неба в листве сверху, будто это всё его достаточно утомляет, не забывая при этом важничать и причмокивать. — Спасибо, — незнакомец кланяется, поблагодарив «добрейшего» Юнги-я-зайку, и подбегает к каштану, обнимая его массивный ствол руками и смотря вверх. Он кажется Мину достаточно странным. Рыженький что-то улюлюкает, пятиться назад, а потом высыпает на листочек горсть каких-то крупных семечек и оставляет его у выступающих корней дерева. Только после этого блондину прояснилась чужая просьба: тому захотелось тоже покормить белок. Но напуганные зверьки продолжали прятаться, и незнакомец вскоре перестал ждать храбрости от них. Он полазил по карманам, а потом стал направляться к скамейке… или к Юнги? В любом случае Мин забавно задёргался, отодвинулся к некомфортной испепеляющей солнечной стороне скамьи и зашипел тихо себе под нос, словно только что закипевший чайник. Рыженький уселся на лавку, развернулся и посмотрел на разрисованные ручкой миновские тетради, а затем на самого парня. «Сиди, сиди пока можешь», — корчится Юнги на солнце, будто не замечая чужого внимания к себе. «Небось, хорошо, да? Тенёк». — Вы загораете? — смеясь, спрашивает «бельчонок». — Или меня стесняетесь? — Или боюсь, — впечатывает Юнги, не смея повернуться к рыжему, ведь его глаза такие «ПУГАЮЩИЕ». — Так сильно? — не унимается. — Достаточно. — Но вы дали мне листочек из своей же тетради, — улыбается паренёк, явно пытаясь завязать разговор. — Я промолчу, несмотря на то, что сейчас ты сидишь на МОЕЙ же лавке, — у Юнги что-то клокочет и прыгает в животе, что-то отдалённо напоминающее чувства неизвестности и лёгкого волнения, страха, сравнимое с первым посещением школы. Почему-то сейчас блондин не может с бухты-барахты вслух ляпнуть чего-нибудь обидного этому липучке. Незнакомец хихикает, изучая полупрозрачные, золотые на солнышке волосы Юнги, продуваемые мягким ветерком, и двигается в сторону своего края. — Можете подсесть ко мне, кхем, точнее в тенёк. Я Хосок, — ну точно хочет познакомиться. Мимимишная внешность Мина притягивает очень многих таких же прилипал и прилипалок, вот только стоит Юнги заговорить на свой лад, весь интерес людей к нему куда-то сползает, превращаясь в соль и грязь. — Я всё ещё тебя боюсь, — мямлит, не двигая челюстью, Мин и, вроде как, уже хочет повернуться к Хосоку, но опять эта необъяснимая боязнь встретиться взглядом. — Чон Хосок, — какое упорство. — Кхм. Юнги, — сдаётся парень и, зажимая в руках деревянный подлокотник лавки, исподлобья кратенько упирается глазёнками в рыжего. Мин завидует уверенности и открытости Чона. Он такой счастливый: чуть прикрывает веки, когда ветер направляет свою свежую пряную силу ему в лицо, улыбается. А Юнги нет — Юнги пыхтит, щурится, кряхтит и закрывается от напёртого пассата. Но это сравнимо с прятаньем от комаров, что скоро налетят к сумеркам. — Вот и славно. Хосок стреляет взглядом в блондина, как из пистолета, и заставляет последнего упасть плечом на твердый подлокотник, что неожиданно впивается в кожу. Юнги скрипит челюстью и продолжает гордо париться на солнце, пока Чон звучно попивает охлаждающую водичку. В теньке.

На миновском месте.

Чуть-чуть что-то подгорает и начинает дымиться…

Еще немного и, кажется, Юнги точно сейчас взлетит к небу, прорывая массивные ветви деревьев. — Ну-ну, хватит заниматься самомучениями, иди уже сюда, — собираясь, Хосок подвигается еще ближе к краю лавки. — Я мазохист, и меня всё устраивает, — с висков горячими ручьями течёт пот, но Юнги не сдаётся. Сейчас он хочет просто выжить этого наглеца со скамьи, что так живёхонько пытается поиздеваться над Сахарком, уже расплывающимся под безжалостными лучами. Либо Мин тут сгорит, но не сдвинется и с места, либо эта рыжая башка уйдёт сама, и тогда парень пересядет. — Я не собираюсь уходить, — безразлично щебечет Хосок и берёт уголок тетради из стопки, что лежит между ним и ворчуном. — Прекрасно! Я тоже… Эй! А ну не трогай! У Юнги чуть ли не инфаркт, того гляди, глаза выпадут из орбит, а Хосок лыбится и отворачивается, прячась от блондина вместе с уже раскрытой тетрадью и, по мнению старшего, перечитанной сто раз. — Ты что?.. Оглох?! — верещит Юнги и бросается со спины на рыжего. — Отдай! Тебе никто не разрешал! И звучат эти крики-просьбы в каком-то детском тоне, обиженном, будто еще секунда — и заплачет. «…есть место всегда коричневому пианино…» — полушепотом произносит Хосок. Но Мин, благодаря своей прыти, вырывает немного помятую тетрадь и, вложив в стопку, собирает все три в охапку. — «Наступал рассвет, и новое утро встречали мы вдвоём…» Чего-чего… Да погоди же ты!.. — Хосок растерянно приподнимается со скамьи, пытаясь легонько схватиться за футболку Юнги, но тот пролетает мимо юркой лентой, уносясь вместе с тетрадями по дорожке. — Иди ты к черту!.. — слышно где-то впереди. Чон хлопает глазами, плюхаясь обратно, и провожает взглядом ярко-салатовые шорты Мина. В завершение Юнги в спешке спотыкается о совсем не к месту лежавший камень по середине дороги и, удержавшись, набирает скорость шага, хватаясь за плечо.

***

Солнце укатилось почти полностью за границу, оставляя напоследок свой более тусклый бочок, который совсем не причиняет дискомфорта и не ослепляет. В парк пробрались сумеречные тени, вжались между кронами деревьев и теперь сбрасывают потихоньку мелкую влагу в траву. От этого зелень серебрится-золотится под последние лучи, и вокруг становится прохладней, что вызывает трепещущие мурашки. Юнги мнётся, трёт место ладонью, что ближе к плечу, жалея, что хоть под руку, да не взял ветровки. Слева кто-то ступает аккуратно, замедленно, но совсем не пытаясь подкрасться. — Хоть шаг сделаешь ко мне, и я закричу, — бурчит блондин, выглядывая из-под чёлки. — Не думаю, что эти девочки выставят сюда отряд… — Хосок огляделся вокруг и, хмыкнув, намеренно потопал к парню. Юнги ожидал чего угодно, рассчитывая на самое худшее, что может только произойти. Но рыжий лишь присел рядом на скамейку. — Прости, не смел трогать. Не держи зла, хорошо? А Мин молчит, сгорбившись, втирает подошвой листок в асфальт и только сильнее прижимает тетради. — Это стихи? Красивые, честно. Хосок наклоняется, поднимает лист, но там лишь грязь и зачёркивания, и, кажется, юноша впервые чувствует себя виноватым перед кем-то. А ведь всё потому, что Юнги действительно, может быть, не злится, но обижается точно, и Чон это чувствует. — Небольшие сложенные мною наброски. — Во всяком случае, они остаются такими же красивыми. — Ты прочёл от силы две строки, — Юнги морщится как-то странно, будто хочет чихнуть, но это всего лишь мошка, лезущая в глаза. — Ты бы мог дать мне прочитать гораздо бо-о-ольше, — тянет последнее слово Хосок и дует губы. — С чего бы? — Мин разворачивается полностью к рыжему, перекладывая тетради под себя. — Прошу, мне очень интересно, пожалуйста, — скулит младший, и будто специально увлажняет глазки. — Кхм… Я хочу мороженого… Нет! Сока. Сока и мороженного… — Так? — подмахивает рукой Хосок. — Что «так»? Последний магазин через 12 минут закрывается. — Понял. Хосок взмывает со скамьи и, дёрнув резко Юнги за руку, заставляя того встать, буквально крадёт его тетради. — Это чтобы ты некуда не убежал. Ах, да, — Чон замирает, смотря в глаза ошарашенному Юнги, — Возьми. Рыжий кидает на плечи старшего свою серо-синюю ветровку и со скоростью света выбегает на дорожку и прямо по ней, к ларькам. А Мин так и застывает в недоумении, возможно, попрощавшись со своими записульками, но, похоже, до парня это так и не доходит. Зато ветровка-то у него.

***

— Извини, мне ещё долго ждать? Юнги опять же пытается выковырнуть из этого неповторимого Хосока, который сам уже начинает ворчать, что-то невероятно ужасное. Но нет. Ничего пока не найдено… Чон пожирающе наблюдает за Юнги, пока тот уплетает купленные вкусняхи, покорно дожидаясь вручения тетрадей. Но блондин будто специально мажется, пачкается, тихонечко жуя, как мышка, и тянет время. Младший в нетерпении постукивает по стёклышку своих наручных часов и ногой дрыгает, лишь бы поскорее. — Да, да, да… — Мин недовольно отдаёт положенное и выдыхает нагретый воздух из лёгких. Уже достаточно поздно и прохладно, рядом с лицом образуются серо-фиолетовые облачка из пара. Юнги ждёт. Упорно. Молчаливо. Пока Чон начитается-перечитается и хоть что-то скажет. Слушать ласкающие слух речи от знакомых, Мин признается, — одно из самых приятных действ, касающихся юноши, ты словно в сказке. Иначе бы старший тут не сидел. Ему всегда было всё равно, как кто отреагирует и отзовётся о его увлечениях. Но, почему-то, от рыжего хочется услышать мнение и, возможно, замечания. Каким бы всё это ни было, в итоге начинает радовать. Нервируя себя плутающими мыслями, Юнги поворачивается на парня и бесконечно ждёт и ждёт. Очень долго. — Спасибо, — наконец улыбается Хосок и закрывает тетрадь, отдавая ее владельцу. И, чёрт возьми, это всё? Юнги холодный пот прошибает. Будто током долбанули, а тот лишь улыбается. Не хочет обидеть? Не понравилось же, да? Старший сразу вешает табличку на Хосока, не думая, с надписью «лицемер». — Я пойду, наверное… — Чон, не убирая всё той же улыбки, поднимается плавным рывком со скамейки. — Продай мне свою душу, — останавливает юноша младшего неожиданными словами, и Хосок моментально забывается, замирает и даже умиляться перестаёт, смотря на блондина. — Что? — Ты кем работаешь? — звучит глухо из уст старшего, и Хосок ещё больше путается, тщетно пытаясь совместить у себя в голове два этих вопроса. А у Юнги для каждого предложения свой намёк, ясный лишь ему.

Душа.

У Чона она светлая, переливистая, счастливая: держит около себя не менее чудесный характер, состоящий из нескончаемого восторга по любым мелочам, благонравия по отношению к другим, отсутствия корысти и любой злобы. Но есть одно «но», что раздражает старшего. Да-да, Хосок же приврал сначала, и решает отступить, закрывая тему о письменных изложениях на листках? — Мороженщиком, — немедля следует ответ. И всё же, Юнги приходится иногда удивляться. — Ясно. Я не куплю у тебя мороженое. — Да? Хосок окончательно ничего не понимает и не пытается уже; если следить за выражением его лица, он будто вот-вот заснёт, озадачив себя всецело. — Что-то ещё? — ни на что не надеясь, тихо шепчет Чон через правое плечо, замедленно ступая. — А… э… сколько тебе платят?! — из последней мочи трясётся Мин, поддёргивая бровью. — Почти 12 тысяч за смену… Юнги подскакивает, словно ошпаренный, и встаёт во весь рост ровненько перед младшим. — Чего тут быть счастливым, — взъерошивается Мин, — Да тут стоит скалиться на всех лишь из-за должности и зарплаты. — Наверное, потому что могу есть это мороженое тоннами! — И последнее… — закатывает глаза старший, будто его хоть что-то из этого заставляли спрашивать. — Ты так и не сказал, что ты думаешь об этом, — Юн потрясывает крохотной бумажной стопкой, обнимая её. Это важно, последний момент и всё. У Мина сердце сжимается, давая больше места легким, но не облегчая дыхание. — Ах, об этом, — Хосок прокашливается, уточняя, и вовсе забывается в этих блестящих маленьких раскосых глазёнках. — Мне понравилось, честно. Красиво и необычно, и, Юнги… кхм… хён, я тебя понимаю. Ты должен стараться ещё больше. До блондина не сразу доходит последнее, но он совсем не замечает, как холодные худые руки касаются его, укладываясь мягко на плечах. — Пожалуйста, напиши ещё. Что угодно, я хочу это читать. Это… это что-то другое, вот, — серьёзно требует младший, сразу же смягчаясь, выдавая напряжённую улыбку, думая, что это было слишком разгорячённо и резко. У Юнги ком застревает в горле. Кто он такой?.. Кажется, Хосок? Чон Хосок, верно?.. — Я напишу… напишу… — мямлит Мин и приподнимает голову. — Тогда научи меня делать мороженое. — А ты научи меня играть на пианино. — Не могу… Моё плечо, оно ещё не зажило, потом, наверное… — Юнги держится за давний перелом рукой, нежно потирая, и у блондина крошатся выступающие слезы, разбиваясь в ресничках. Какой-то бестолочной мошке всё-таки удалось влететь в глаз. — Хорошо, потом. Так, договорились? — ещё чуть-чуть уверенности со стороны младшего, совсем капелька для них. — По рукам! — невероятно, но достаточно.

. . .

Не переставая задыхаться, Юнги бежит домой в почти кромешной тьме, оглядывая мутные жёлтые шары уличных фонарей, сжимая своё разбитое плечо через ветровку, забытую (оставленную?) рыжим. Оно заживёт, Мин перетерпит. Кажется, он осознал смысл всего этого. Парень сделал отдельную чашу для своих стихов, для пианино, что ждёт его дома, для жары, для бабочек с цикадами, и для Хосока… уже для него. Завтра Чон ждёт Юна готовить мороженое и ждёт ещё чего-то такого же захватывающего от старшего. — Я напишу. Я напишу, Хосок! — раздаётся тихий голосок в маленькой комнатушке, и Юнги включает настольную лампу, упираясь стержнем ручки в бумагу. Мин Юнги безгранично талантливый человек со всех оборотов и ракурсов, но пока юноша нисколечко не догадывается, лишь веря в себя и в своё будущее.