For the damaged

Холодно. Холодно в каждой клетке человеческого, не ставшего родным за многие годы тела. Сизый пар срывается с губ, клубится, растворяется в сумеречной мгле. Так же неслышно, как и стучит в груди чуждое ему сердце. Холод душит, покрывает ледяной изморозью пальцы. Забирается в лёгкие и вымораживает его без остатка. Покрывает искристой коркой тело и сознание. Дышать не получается — к чёрту. Ему ведь и вовсе не нужно. Совсем. Ни капли. Он ведь дышит другим и иначе. Тем, кто напротив, и тем, кто дышать запрещает. Уилл смотрит на свои руки, и где-то на краю сознания слабо мелькает мысль, что одно неловкое движение — и они рассыпятся на сотни осколков льда. Мелкое крошево упадёт к ногам, а на губах взыграет тоскливая улыбка — ведь ему нет дела до его рук. В груди тошнотворно пусто и больше нет того огонька, согревающего нутро. Нет того тихого стука о рёбра и в ушах, ставшего уже привычным и чем-то даже необходимым за последние годы. Лед перебирается на запястья, стремясь выше, к предплечьям. Он мелко дрожит — не от холода — восторга. Брат говорил, что он слишком сильно привязался к людям. Говорил, что это недопустимо, низко и совсем не для таких, как они, — могущественных, высших и способных существовать без единого мясного мешка. И он был чертовски, в каждом своём слове прав. Так почему же Ламаник был глотком воздуха, впервые сделанным за всю его неисчислимую жизнь? Глотком воздуха, убивающим быстрее змеиного яда. «Ты можешь чувствовать боль? Тебе больно вот здесь? Скажи мне, солнце: хорошо ведь? Скажи, что это невероятно. Скажи, что от красных пятен перед глазами слишком невозможно приятно мутнеет разум. » Монохром стал абсурдом — мир наполнился тусклыми, никогда не виданными прежде цветами акварели. А однажды отражение его змеиных глаз подмигнуло ярким лазуритом. «Ещё…» Лезвие ножа распускает на коже алые цветы, роняющие свои лепестки на пол. Ламаник скалится, собирая жидкий рубин с кончиков его пальцев, и дарит новый надрез, словно долгожданную божью милость. «Ещё…» «Нравится, солнце? А если так?» Первая багровая нить от холодного кончика острого лезвия тянется по открытой шее, заставляет задыхаться раскаленным воздухом мглы, цепляться руками за полы рубашки. Вторая — прямо над бьющейся сонной артерией — запрокинуть голову, вздрагивая от пробежавшего по позвоночнику тока. Третья — раскрыть губы, сбитым шепотом молить, мантрой: «ещё», — сильнее подаваясь на лезвие обнажённой шеей. И Ламаник дарит ему то, чего просят дрожащие губы напротив. Ещё, ещё, ещё. Пока все его тело не становится покрытым рубиновой паутиной с мерцающими, чуть дрожащими каплями крови на самых краях. Лед сковывает плечи, но он ничего не чувствует. Ничего — буквально. Он смотрит на свои руки, покрытые ледяной изморозью, но его глаза пусты, а на сетчатке — Ламаник и лицо брата в то мгновение, когда он понимает больше, чем стоило. Ровно до той секунды, когда янтарь его глаз темнеет от гнева. Глаза у Уилла предательски сухи, ведь теперь нет повода плакать. Одежда липнет к груди от застывающей, покрывающейся тонкой плёнкой крови. Кажется, его собственной. Кажется, лед всё же пробрался внутрь. Рана слева под пятым ребром слишком глубока, чтобы затянуться так скоро, но Уилл не чувствует. Совсем ничего. И от этого «ничего» становится самую малость страшно. Билл опускается перед ним на колени, медленно, красиво, волнующе, и ластится щекой об Уиллово колено, смотря пронзительно, страшно. Глаза в глаза. Только теперь они у него не такие яркие — серые, — и не наполнены гневом — лишь собачьей тоской и совсем немного упрёком. Как и раньше. Как теперь и его собственные. Уилл знает ответ на еще не прозвучавший вопрос, но тот все равно срывается с посиневших губ сбитым шепотом: «зачем?». В сгустившихся тенях холодного вечера теряются очертания предметов, срезая углы. Все тело ломит. Без боли. Лед подбирается к самой шее. Билл скалится, качая головой. «Зависеть от чего-то — мерзость, тебя не достойная. Ты зашёл слишком далеко.» Он поднимается, нависая над ним. Берет лицо Уилла в свои окровавленные ладони, проводит подушечками больших пальцев по заиндевевшей скуле. И все так же скалится. «Ты жалок, братец. У тебя дыра в груди, ты замерзаешь. Ты позволил себе поддаться людям. Открыть для них свою темную душу. Видишь, что с тобой стало? Люди смертны. Они все уйдут, но мы останемся. Без тех, с кем были при их жизни. За людей нельзя цепляться.» Под его пальцами лед тает. С ресниц в воздух срывается ледяная пыль, падая каплями в никуда. «Я знаю, ты хотел согреться от костра, но огонь опалил тебя. Теперь нет ничего, кроме ожогов. Не повторяй ошибок, глупый братец.» От горячего дыхания, обжигающего щеку, изморозь тает. «Мы идём босиком по тонкому лезвию. Это нам не снится, и всё не игра. Всё реально на самом деле. Нам не хочется умереть, я прав?» И когда губы брата прижимаются к его, биллионы звезд вспыхивают на дне теперь уже непустых глаз. Горит сверхновая в пульсирующей Вселенной, и загорается новая звезда. Лед осыпается на пол. «Мы пойдем вперед. И весь Ад пойдет за нами.»