тело

Ацуши Накаджима вот уже час смотрел на тёмное небо за окном, и уже даже пересчитанные в третий раз рисинки в керамической тарелке не могли помочь ему. Инсомнии не мешало даже то, что он несколько раз сбивался и начинал счет заново, на автомате выкладывая крупу на небольшой столик. Девятьсот сорок две. Чёрт возьми, трижды он насчитал девятьсот сорок две рисинки, не забыв разделить слипшиеся друг от друга. В качестве еды они теперь точно непригодны. Тонкая рука сама двигалась, и Ацуши знал, что это делает Он. Управляет костлявыми кистями с острыми фалангами пальцев, аккуратно подцепляет длинные зерна ногтем и кладет на специально оставленную на столе тарелку, чтобы потом высыпать их обратно. Накаджима устал от этого. Просто устал и хочет поспать, но Он не даёт. Снова сидит возле открытого окна и слушает оглушающую тишину, подставляя бледное лицо морозному ветру, чувствует, как Ацуши вновь тихо плачет, из-за того и злится. Но всё равно не старается навредить, как раньше. Он видел раны парня, как они медленно ярко-фиолетовыми бутонами синяков и рваными полосками царапин появлялись на тонкой коже, сладостно-больно, почти мучительно затягивались, оставляя еле заметную белую полоску шрама, что почти сливалась с бледной кожей, и не проходила даже с нечеловеческой регенерацией Тигра. Яркие глаза блондина, всегда искрившие необычностью — оттого так и притягивали, — сейчас смотрели на мир устало, словно парень постарел на несколько десятков лет. Казавшиеся свинцовыми, темные «мешки» появились под ними уже давно, со временем становясь всё страшнее и ужаснее. Соленые дорожки слёз почти высохли, оставляя после себя тонкую влажную полоску и жгучую боль в глазах. Давай не ныть… Ещё ведь столько проходить… Придется нам вдвоём… Ацуши был готов признаться, что он сумасшедший. Но когда Он приходил и так по-живому прижимал его к себе, нежно проводя рукой по костлявой спине, на которой даже через одежду чувствовались позвонки, Тигр успокаивался, вдыхая несуществующий любимый запах инжиров и сигарет. Нереальный, потому что он знал, что этого в самом деле нет, и он просто сам пахнет им, когда Они вместе. Часто Ацуши разглядывал своё отражение в зеркале, проводя нежными подушечками пальцев по тонким сухим губам, искусанным и пухлым от поцелуев. Смотрел на себя темными, точно ворон, черными глазами и плакал. Старательно замазывал тональным кремом, под цвет его почти белоснежной кожи кроваво-красные засосы, периферическим зрением видя, как у Него растягиваются губы в, на удивление, тёплой улыбке. Небрежно раскидывал свои черные волосы в разные стороны, ещё больше лохматя их после очередной бессонной ночи. Моменты эти были самыми спокойными, такими, когда он снова мог управлять собой, зная точно, что нового приступа диссоциации не произойдет. Ацуши Накаджима был хорошим парнем, светлым, как солнышко. Его жестокость пугала многих, а всегда хмурое лицо и длинный черный плащ, полы которого были точно живыми и часто «скалились» за спиной хозяина, ожидая простой команды — убить, — пугали даже его самого. А его самоотверженность и желание помочь другим являлись самыми уважаемыми качествами в организации, поэтому члены Портовой Мафии часто отправляли его на задания, ведь доверяли ему, а Акутагава Рюноске всегда старался выполнить обещанное. Стоп, кто? Как его зовут? Что за бред он несёт? Парень в последнее время часто страдал от головных болей, и даже обезболивающее не могло помочь ему. От бессилия хотелось сбежать: от людей, от работы, от жизни, от себя. Головокружение сейчас медленно, с каждым днём всё сильнее перерастало в пытку, и он уже не понимал кем является, иногда вовсе забывая своё имя. Он хотел просто взять, сесть в углу, обняв себя за ноги, и, уткнувшись в острые колени, плакать. Навзрыд, не стесняясь себя или того, кто это увидит. Ему всё равно. Только бы непонятная тоска на сердце сошла, как облезшая краска на старой стене. Но он не позволял себе такого, в отличие от Него. Всё верно, он — Рюноске Акутагава. Серьёзный мужчина с прекрасными фиолетовыми глазами, на свету отливающими яркой желтизной, член Детективного Агенства и подчиненный Дазая Осаму. Он испытал слишком много боли, видел очень много смертей, чтобы сейчас попусту тратить силы на бесполезное рыдание. Это не решит его проблемы. Ни в коем случае, никогда не заплачет. И утром встать, расправив крылья… Рюноске постоянно спал, в надежде утихомирить громкий звон в ушах, который лишь ухудшал его мигрень. Спал неспокойно, просыпаясь ночью от ужасных кошмаров в холодном поту, а потом призраком бродя по незнакомой квартире, в темноте которой ему мерещились страшные, искаженные лица мертвых, просто уродливые, от вида которых желудок выворачивало; наступал босыми ногами на казавшуюся ледяной плитку, холод которой пробирал до костей; захлёбываясь, пил холодную воду из-под крана, подставляя сонную голову под тонкую струю, что неприятно бодрила и помогала разлепить глаза. Акутагава не мог спать, мучаясь со своей бессонницей и наблюдая за тем, как медленно движется минутная стрелка на старых часах. Ощущал себя безумным лунатиком, боящимся собственной тени за спиной. Его фиолетовые глаза, красные от постоянного недосыпания, неотрывно смотрели в пустоту, словно гипнотизировали её, стараясь подчинить себе, использовать, слиться. Блондин даже не мог поесть — от ощущения еды на языке начинало мутить, — просто сидел в углу и обнимал своё дрожащее тело, глотая собственные солёные слёзы, что не переставая текли из глаз, и он уже, просто не имея сил, без сознания падал на пол.

***

Пора зарыться и опять дышать… Сквозь землю и песок… Стоило Ацуши только открыть глаза, как их начинало жечь, точно в них плеснули кислотой. Руки не могли его слушаться, оставаясь на месте, как будто их приковали ремнями, не давая хозяину схватиться за голову и накрыть больной орган руками. Если глаза у него вообще были — понять эту элементарную вещь мешала темнота, которая напирала отовсюду. Казалось, даже закатывалась за шиворот, лезла в глазницы, с силой толкалась в нос, не давая сделать вздох. Парень раскрыл рот, чтобы закричать, но и тогда тьма решила вбиться в него, чтобы окончательно заполучить его тело. А в ушах лишь раздавался шуршащий звук и металлический стук лопаты о камни… Давай стреляй… Чего мы ждем?.. Акутагава ждал. Стоял и просто ждал, пока Осаму наконец выстрелит в него. Молча наблюдал за тем, как лицо шатена не выражает эмоций, ни одной. Он даже не пошевелил ни одним мускулом, когда монстр за спиной Рюноске сам набросился на него. Не оскалился в безумной, в его манере, беззаботной улыбке, когда доставал пистолет и резким движением снимал его с предохранителя. Не шевелил сухими губами, говоря, что ему жаль. Неподвижно стоял, что мужчине начало казаться, будто время вокруг него замерло, или наставник всего лишь очередной призрак или видение чьей-то способности, что он голограмма или тупая кукла, набитая поролоном. Давай стреляй… Твой револьвер готов… Пуля пролетела настолько быстро, что парень даже не почувствовал боли. Лишь неловко отступил на шаг назад, чуть пошатнувшись и присев на одно колено. Лицо Дазая оставалось всё таким же непроницаемым, как будто на самом деле он был мраморной статуей, без чувств, без сожаления, с абсолютно каменным лицом и прозрачными глазами. …готов к тому что я… бесповоротно сгнил, и он меня… В труху расколет… Тёмно-серые глаза с испугом распахнулись, когда прямо перед глазами пролетела небольшая кучка пепла. Ацуши перевёл свой заплаканный взгляд на дыру в груди, из которой маленькими лепестками вылетали куски его тела, распадаясь на сотни пылинок, тёплым вихрем кружащих вокруг него. Чуя всё так же невидяще смотрел через него и держал в руке дымящийся пистолет, который медленно начинал плавиться. Накаджиме вообще казалось, что температура вокруг резко повысилась и они сейчас находятся в самом жерле разбуженного вулкана. Ноги невыносимо жгло, хотя их уже совсем не было видно в пепле, окутавшем его тело. Брюнет сделал шаг вперед и закрыл глаза, раскинув руки в стороны, остатками кожи ловя порывы теплого воздуха. Он знал — это конец. Всё, теперь он мёртв, патрон угодил точно в сердце, пробивая ритмично бьющуюся плоть насквозь. Теперь свободен, и больше не будет сожалеть о том, что жил как последняя дворовая шавка, убивая ради еды. Старался выжить, когда сам был уже мёртв. Резкий порыв ветра оторвал руку, но Рюноске было всё равно, он шёл, не видя ничего перед собой из-за серого пепла, отливающего странным белым светом. Его собственный пепел обжигал остатки кожи, и он чувствовал, как невидимый огонь скользит от несуществующих ног к другим конечностям, а резкие потоки воздуха разжигают его ещё сильнее, пока тлеющие бёдра распадаются трухой, разлетаясь повсюду. Было ничуть не больно, но он кричал. Рану адски жгло, а он молча шагал дальше, царапая кожу на шее погрызанными ногтями, в надежде немного успокоить сорванное горло. Он не знал зачем это делает, какова его цель? Куда он дойдет? К кому он шёл? Мужчина чувствовал, что ему нужно вперед, и кто-то даже помогал ему в этом, но для чего — не понимал.

***

Как бы хотелось всё спалить… И ночевать с тобой на выжженной траве… Ацуши раскрыл заспанные глаза, что всё ещё не прошли от слезных бессонных ночей, и сейчас просто горели, точно на них старательно насыпали соли, пожелав удачных мучений напоследок. Тело неприятно болело, отдаваясь болью в жилистых руках с мозолями, на спине и особенно заднице. Зеркало на столике говорило, что у него была если не веселая, то ночь в доме с изощренными пытками, а отсутствие Акутагавы под боком кричало, что он вновь остался один и не в своём теле. Может это и была его оболочка: с детскими чертами и некрепким подростковым телом — сейчас оно полностью принадлежало Рюноске. Каждый сантиметр, каждая клеточка тела, каждый засос на бледной коже, каждый неровный, резкий порез ножом — всё в его власти. Накаджима понимал это, как и то, что, казалось бы, своему истинному можно доверить всё, но другое чувство с содроганием сейчас сидело в углу его сознания и, омерзительно скалясь, громко вопило об опасности. Всё же, это его тело, и сейчас, когда Ужасный Пёс Мафии мёртв, хозяином должен оставаться он. Но что мы будем делать если он сильней меня?.. Мать его! Акутагава менял парня до неузнаваемости, своей аурой отпугивая от него людей и оставляя лишь себе на растерзание, чтобы с садисткой улыбкой наблюдать, как ломается сознание Накаджимы и он начинает бредить. Рюноске нравилось оставлять пятна и отметины на мертвецки бледной коже Тигра, считая это эстетически красивым, когда от красного пятна на тонкой шее еле заметными змеями капилляров кровь расползалась в разные стороны, делая засос лишь больше и ярче. Только красота, никакой симпатии. И его совершенно не волновало мнение мальчишки. Он бы вообще давно его убил, если бы мог: но, когда он сам уже лежит в трех метрах под землей и в теле Ацуши он просто как вторая личность второстепенного плана — это сложно. Чёртовы соулмейты и их переселение душ. Не мог он являться чьим-то возлюбленным… просто не мог… Брал тонкую палочку сигареты, обхватывая искусанными губами фильтр и чиркал зажигалкой. И за это Ацуши его ненавидел. Но всё равно продолжал прижиматься грудью к худой спине, обхватывая эспера за костлявые плечи, отдавая своё несуществующее тепло, не обращая внимание на саднящие раны, оставленные этой ночью лезвием ножа. — И доживу свои… твои минуты дней… — хриплым, сорванным от крика голосом продолжал шептать Тигр, нежно проводя рукой по жестким волосам мужчины, собирая белые пряди в ладони, накручивая на пальцы и тихо дуя на них. В такие моменты Рю любил тушить тлеющую сигарету о ближайшую поверхность, поворачиваться к соулмейту и выдыхать дым прямо в лицо, с коварной полуулыбкой наблюдая как тот морщится и кашляет, смахивая с покрасневших глаз слезинки. Ацуши недовольно стукал любовника по груди, еле поднимая руки от усталости, пока тот, не менее уставший, легонько гладил по голове, чувствуя мягкость серебряных волос подушечками пальцев. Накаджима быстро сдавался. Вообще, они оба не могли ничего поделать с собой, и такой странный союз, пусть даже они соулмейты — ни один никогда этого не признает, — будет являться для каждого просто выгодным решением. Все эти нежные поцелуи и бурный секс в их собственной голове лишь способ снять напряжение и успокоиться, наконец заснув этой тёмной ночью не видя очередных кошмаров. Никто не хотел принимать для себя должное и оба страдали от этого, не собираясь отдавать их общее тело. И доберусь до берега, где тени… Вдруг замирают посмотреть… Акутагава с силой прижимал блондина к себе, пока тот, что-то мыча сквозь жаркий поцелуй, неаккуратно ступал назад, стягивая любимую чёрную футболку Рюноске с себя, и ориентируясь лишь на звук, заглушаемый стонами и чмоканьем. Мужчина знал, что им обоим нужно. Снова. Поцелуи, много горячих и страстных, жарких поцелуев, напрочь затмевающих сознание. А ещё Ацуши любил, когда мафиози останавливался, заставляя парня самого тянуться к нему — что-то из разряда личных извращений над своими желаниями. Он не говорил Рюноске об этом, ведь знал, что тот нарочно будет продолжать, выводя блондина из себя, но тут же извиняясь. Своеобразно. Полоснёт ножом, что теперь всегда покоился в тумбочке рядом, прямо по разгорячённой коже, где тут же появится алая полоска крови. Их общий фетиш. Пусть Акутагава целовал грубо — Тигру нравилось. Ему доставляло удовольствие, когда парень кусал его губы, прокусывая до крови, как бы невзначай, касался острыми зубами языка, стукался ими о чужие. В очередном порыве — они оба согласились назвать это страстью — Накаджима этого даже не замечал, царапая короткими ногтями исполосованную шрамами спину, впиваясь прямо в кожу, оставляя широкие красные полосы. Брюнет проходился носом по тонкой шее и кусал, тут же зализывая рану, краем глаза замечая, как Ацуши задыхается от удовольствия. Тигр шёл ему навстречу, зная, что погибнет от его рук. Не останавливался. По-мазохистски улыбался своей смерти с чёрными, леденящими душу глазами. Сходил с ума, позволяя ему слишком много, не жалея себя. Мафиози лишь надменно смотрел на него сверху вниз, чуть приподнимая уголки покусанных губ, на которых оставались алые пятна крови, и продолжал целовать уставшего блондина, что тихо просил ещё… Что мы с тобой опять решили сделать со своим… одним… единственным… и общим телом. Пока их плоть бездыханно валялась на полу и пустым взглядом когда-то красивых фиалковых глаз смотрела на тёмное небо за окном…