Просто добежать

      Свадебное платье жмёт и впивается в кожу. Оно длинным шлейфом тянется по мокрому асфальту, из-за чего весь подол окрасился в грязно-серый, и стало невообразимо тяжело бежать. Фата давно отвалилась и осталась валяться возле здания церкви, развеваясь на ветру как символ неповиновения. Туфли на высоком каблуке — чёрт бы побрал Валет за этот выбор! — натирают и так же, как и платье, словно измываясь всем своим существованием, замедляют бег. Волосы растрепались, а что случилось с косметикой, она и думать не хотела. Наверное, ужасно размазалась от дождя и собственных слёз.       Гермиона фыркнула. Сбежать с собственной свадьбы. Как это банально и тупо одновременно. Девушка много раз видела в магловских фильмах, как главная героиня в самый последний момент осознаёт, что любит другого, предварительно разбив ему сердце, и стремглав несётся потом, бросая всё и всех, забивая крест на прошлой жизни, искренне надеясь, что успеет застать любимого. И знаете что? Она и правда всегда успевает! Как же предсказуемо…       В таких случаях Гермиона лишь крутила пальцем у виска. Ну как можно быть такой взбалмошной и непостоянной? Как можно, дав согласие одному, полюбить другого? Она не понимала. До последнего момента не понимала. Пока не почувствовала это на собственной шкуре. Как будто острая игла засела под кожей, прямо в груди, возле сердца, грозясь проткнуть, если она вздумает оступиться. И она почти оступилась.       Дыхание спёрло, а лёгкие, казалось, и вовсе перестали функционировать. Живот скрутило от страха, а губы шептали лишь одно: «Не опоздать…» Ещё шаг — и слышится характерный звук рвущейся ткани. Девушка оглянулась. Подол платья порвался, зацепившись за куст. Не жалея ни платья, ни потраченных денег, которые она копила месяцами, Гермиона с силой отрывает оставшийся кусок и бросает прямо на злосчастный куст.

***

      Драко за последнее время изменился. Говоря про последнее время, девушка имела в виду последний год обучения в Хогвартсе и те пять лет, что прошли за стенами всеми любимой школы. Девушка горько улыбнулась, вспоминая седьмой курс и лето до него. Она вспомнила моменты, когда он летом спасал её от многочисленных каменных лавин, которые так и сыпались на голову, явно возмущаясь тем, что из них хотят вновь возвести стены; его фамильную полуулыбку и такое малфоевское «смотри под ноги, Грейнджер! Не хватало мне ещё твой труп с камней соскабливать!»       Конечно, поначалу она злилась, не понимая, откуда такая агрессия. Она всерьёз думала, что война его изменила хоть каплю, но поняла, что ошиблась. Словно и не было тех дней, когда он трясущимися руками обезоружил Дамблдора, когда бледнел от одного имени Тёмного Лорда, когда метка на предплечье горела огнём — хотя змея и сейчас вилась на его руке, но она словно вымерла, побледнев.       Но его героических подвигов становилось всё больше — даже тогда, когда этого совершенно не нужно было, — да и сам он всё чаще оказывался рядом, в отличие от Гарри и Рона, которые вовсю занялись восстановлением сожжённого до основания поля для квиддича и не более живой хижины Хагрида. Он был рядом даже тогда, когда не было никого.       Гермиона тогда любила ночью подниматься на самый верх Астрономической башни, и очень удивилась, когда один раз, придя на своё любимое место, обнаружила там незваного гостя. Драко даже головы не повернул. Она просто села рядом, и они просидели так всю ночь. Ни одного слова, ни одного едкого замечания или комментария. Молчание. Гермиона тогда подумала, что лучше бы он обозвал её грязнокровкой, и они бы поссорились, как делали это всегда, чем так, в тишине гадать, что с ним творится и творится ли что-то вообще.       «Не беси, Грейнджер, тебя же так и подмывает сказать мне что-нибудь. Какого Мерлина ты молчишь?!» — было первое, что услышала она от него на крыше. Гермиона вздрогнула и обняла себя за плечи, словно это могло защитить её от разъярённого слизеринца. Его тоже достала эта гнетущая тишина, она тоже начала сводить его с ума. Гермиона посмотрела на него, и впервые, увидев его глаза, поняла, насколько они красивы. Это уже не был тот раздражающе-серый оттенок, пустой и совершенно бесцветный. Это было нечто завораживающее, словно игра света и тени достигла своего пика. Луна лишь добавляла блеска этим бездонно-серым омутам, делая их такими…       Гермиона осеклась, понимая, что Драко до сих пор ждёт. Наверное, она выглядела глупо. Она мотнула головой и отпрянула, увидев, что парень сидел к ней так близко, что дыхание стало более чем осязаемо. «Не боишься сидеть так близко к Пожирателю?» — спросил он. «Я не боюсь тебя».       И ни слова больше. Ни заверений, что она говорит чистейшую правду, что знает: никакой он не Пожиратель; ни смешка, ни обвинения во лжи — он-то не мог не заметить, как она напряглась, стоило ему наклониться. Они просидели так до утра, а с первыми лучами солнца спустились вниз и первыми вызвались работать. Тогда он отправился помогать в подземелье, впервые оставив её одну.       Следующей ночью всё повторилось. Тишину разрезали чьи-то шаги, и в паре метров от Гермионы сел Драко. Запрокинув голову назад, он смотрел на бесконечное звёздное небо, и, казалось бы, совершенно не замечал её, словно она ничем не отличалась от железных доспехов, что стояли в коридорах. Гермиона, не выдержав, заговорила первой. «А, Грейнджер, и ты здесь…» — лениво протянул он, не поворачивая головы, но всё же ответил ей.       Они говорили всю ночь. Даже если бы кто-то и попытался вспомнить, о чём они говорили и с чего вообще начали, никто бы не ответил. Просто весь груз прожитого каким-то образом материализовался в слова и сплошным потоком хлынул изо рта. Девушка отметила неплохой интеллект собеседника, чего раньше она упорно старалась не замечать. А Драко впервые услышал, как заливисто она смеётся. И не из-за шуток Поттера или Уизли, а его, Драко Малфоя.       Через пару дней они полностью привыкли к обществу друг друга. Как-то раз он попросил её рассказать о созвездиях, и вот они сидят на крыше, а он по памяти — Гермиона предусмотрительно закрыла ему глаза руками — пытается отыскать созвездие Дракона.       «Признай, ты подсматривал!»       «У тебя подсмотришь, как же…»       «Ткнул наугад?»       «Грейнджер, я просто чертовски хороший ученик».       Она насупилась, а он самодовольно улыбнулся и, растянувшись во весь рост, лёг на спину, заложив руки за голову. Не без улыбки наблюдая за тем, как она старательно делает вид, что занята рассматриванием звёздного неба, он поманил её к себе. Гермиона минуту колебалась, а затем легла рядом с ним, повторив его позу.       Лето прошло в упорной работе днём и совершенно пустых разговорах ночью. Каждую ночь сортируя по небу звёзды, открывая друг другу самые потайные части своих израненных душ, они и не заметили, как стали друг другу кем-то по-настоящему важным.

***

      Девушка тихо выругалась, оступившись. Ещё бы чуть-чуть — и туфли можно было отправлять ко всем чертям вслед за платьем. Дыхание спёрло, лёгкие жгло неимоверно, а предательские сомнения по одному просачивались в мозг, буравя его похуже взгляда профессора Снейпа. Простит ли он? Забудет ли? После того, что она сделала. После того, как просто-напросто захлопнула перед его носом дверь. Перед носом самого лучшего и любимого волшебника, чёрт возьми!       Гермиона всхлипнула, не в силах больше держать в себе прожигающие изнутри ядовитые слёзы. Плевать. Всё равно начинается дождь — её слёз не будет видно. Она же сильная. Она же, чёрт возьми, прошла до конца войну! И все автоматически приписали ей стальные мускулы, железные нервы и титаническую силу воли, забыв о том, что она простая девчонка, школьница, еле закончившая последний курс.

***

      «Лучше, если мы не будем видеться… на глазах у всей школы, понимаешь?»       «Нет, не понимаю, Драко!» — она с силой ударила его в грудь. — «Чёрт возьми, я не понимаю тебя! Неужели голубая кровь заструилась снова по венам? Возомнил себя Малфоем? Обрёл былое величие в собственных глазах?»       Она совершенно не понимала, на что злится. Гермиона и сама подумывала о том, что во время школы им лучше видеться чуточку реже. Хотя бы для Гарри с Роном. Но тут… Когда об этом заговорил сам Драко… Ей стало отчего-то обидно и невыносимо противно, словно она только что узнала какую-либо страшную и совершенно неприятную тайну. Впервые рядом с ним она почувствовала себя ненужной.       «Во мне нет уже ничего того, что связывало бы меня с моей фамилией, Грейнджер», — чересчур грубо ответил Драко, задетый её словами. Уж она-то должна была это понять… То, что он далеко не тот самолюбивый слизеринский принц, коим его величали раньше. Но вместо этого она решила разыграть сцену. Ну и прекрасно. Пускай подавится своим актёрским мастерством!       «Это всё, мать твою, ради тебя!» — вспылил он и резко задрал рукав на левой руке. — «Как думаешь, народ сильно обрадуется, узнав, что лучшая ученица Хогвартса, мать её, Гермиона Грейнджер, девчонка, прошедшая войну, и лучшая подруга Мальчика-Который-Выжил, якшается с Пожирателем Смерти?!» — голос сорвался на крик. Благо, рядом никого, хоть закричись.       «С каких это пор тебя волнует мнение окружающих?!» — не кричит, но говорит нарочито-холодно, как раньше, и, резко развернувшись, одаривает его ударом с каких-то пор длинных и шелковистый волос и уходит.       Мать. Его. Уходит.       Как странно и смешно было предположить, что уже через неделю они встретятся всё на той же неизменной крыше. Что будут сидеть, делая вид, что не знают друг друга. А потом резко сорвутся, и всё, накопленное за это время, выплеснется, задерживая на целую ночь. И плевать, что МакГонагалл будет ворчать, что Гермиона спит на уроке, а Хагрид будет отчитывать Драко за то, что тот впервые не справился со своим гиппогрифом, с которым — о боги! — он сумел сладить и теперь растил из него благородного и по-настоящему фантастического зверя.       Учебный год начался ужасно, особенно для Драко. Не было ни одного ученика в школе, который бы не тыкал в его сторону пальцем и с ужасом не произносил его имя. Только профессор МакГонаналл, ставшая новым директором школы чародейства и волшебства Хогвартс, сумела успокоить учеников, заверив, что на юного и, несомненно, бывшего Пожирателя было наложено заклятие Империус. А портрет Альбуса Дамблдора, который уже успели написать и повесить в директорской, только подтвердил это, но всё равно сомнения и страхи так и не были рассеяны. На сторону бывшего Пожирателя переметнулись лишь нисколько не изменившиеся слизеринцы, которые по-прежнему почитали Драко, особенно после того, что ему довелось пережить. И тем же вечером в гостиной Слизерина Малфой вновь почувствовал тяжесть короны, которую раньше он не замечал совершенно и которая теперь жутко мешалась, не давая ни шагу ступить спокойно. Остальные факультеты ненавидели его люто, рьяно, намного больше, чем до этого. Он стал новой знаменитостью, не такой знаменитой и незабвенной, как Гарри Поттер, но всё же добрая четверть школы только того и желала, чтобы воочию узреть устрашающую метку на запястье. И даже находились такие смельчаки, которые в открытую просили показать им символ его знаменитости, на что Драко обещал тут же заавадить их — и надоедливых поклонников и след остывал.       Удивительно, но Пэнси вновь примкнула к нему, хоть от неё и не веяло прежней настойчивостью: семья Малфоев пала слишком низко, чтобы почитать их так, как прежде, но Драко по-прежнему оставался тем аристократичным красавцем, каким и был прежде. Этого было вполне достаточно, чтобы осторожно, но всё же продолжить свои приставания.       Жизнь школы нашла утерянное русло, и вновь вода зажурчала так, как прежде. Драко с Гермионой условились встречаться тайно, часто ночью, ещё чаще — на их любимом месте. Они просто сидели, понимая, что темы для бессмысленных разговоров давно исчезли, а затевать что-то глубокое и совершенно философское не было ни сил, ни желания. Звёзды на небе давно были изучены и пересчитаны, и голова Гермионы мирно покоилась на его плече, а его рука невесомо прохаживалась по волосам вверх-вниз. Они нуждались друг в друге, и совершенно не скрывали этого.

***

      Гермиона ещё раз всхлипнула. Дождь всё усиливался. Платье противно липло к телу, а в туфлях хлюпала вода. Девушка давно бы остановилась в какой-либо кафешке, чтобы переждать непогоду, но истерическое опасение не успеть толкало её всё дальше. Она давно потеряла ориентир, давно перестала следить за дорогой, но искренне надеялась, что тропинка, истоптанная ею же, сама приведёт её к заветной цели.       Мимо на огромной скорости пронёсся автобус, чудом не задевая Гермиону. Девушка тут же подумала, что сказали бы родители, узнай они, что она творит, и зарыдала сильнее, иногда срываясь на истошные всхлипы. Грейнджер подумала о Малфое, о том, что сказал бы он, увидев её в таком виде, и тут же вытерла слёзы, размазывая косметику ещё сильнее.

***

      Школьный год неумолимо приближался к своему завершению. Казалось, чем ближе были летние каникулы, тем чаще Гермиона с Драко встречались. Их свидания становились всё дольше, и уже нередко оба пропускали ужин, просто чтобы ночь для них тянулась до бесконечности; разговоры с каждым днём были всё тише, от них веяло грустью и болью от осознания, что расставание неизбежно.       Они ни разу не говорили о том, что собираются делать после школы. Просто не хотели портить жизнь друг друга в дальнейшем. У каждого было, что сказать, и желание поделиться порой было невыносимым. Гермиона жаждала услышать от Драко слова одобрения, ведь намерение поступить в магическую академию в Германии далось ей чересчур тяжело — родители находились под присмотром врачей, которые боролись с последствиями заклятия Обливейт, и она не могла их так просто оставить. А выбор Драко, павший на профессию доктора, шёл вразрез не только всеобщему предубеждению, но и всему роду Малфоев. И тем не менее, оба молчали, хоть эта тишина порой становилась более, чем просто гнетущей. Она становилась разрушительной для обоих.       Вспоминая выпускной в Хогвартсе, девушка не могла не восхищаться красотой замка. Не могла не помнить того, что было. Но не было ничего, и именно это ничего она так и не могла забыть.       Она надела лучшее платье, какое только смогла найти. Отчасти именно из-за него. Но он не пришёл. Они не говорили о выпускном, не упоминали экзамены, — она всё сдала на «превосходно», Драко сдал на «выше ожидаемого» только два экзамена — но отчего-то она была полностью уверена, что он будет. Слизеринский принц просто не мог не прийти. И каково было её разочарование, когда, танцуя с Роном, она не увидела его рядом с Пэнси. Обежав глазами зал, она так и не увидела до боли знакомую белую голову, и уже к середине вчера звонкое цоканье каблуков разносилось по коридорам замка, направляясь к Астрономической башне.       Гермиона трансгрессировала слишком резко, с громким хлопком, и Драко от неожиданности вскинул голову. На нём был чёрный костюм, белая рубашка и красная бабочка, которая смотрелась несколько неестественно. Он собирался на выпускной.       Он устало посмотрел на неё, но так ничего и не произнёс.       «Тебе не идёт красный».       «А тебе зелёный».       Гермиона несколько смущённо оглядела своё изумрудное платье, перетянутое алой лентой — единственным свидетельством её гриффиндорского начала — и её взгляд снова приковался к красной бабочке. Девушка подумала, что ему не так уж плох красный, и было бы здорово — хоть на день, секунду или мгновение — увидеть его в мантии, со львом на груди, красным галстуком, сидящего в уютной гостиной Гриффиндора. А Драко подумал, что холодная слизеринская обитель была бы не по нраву огненной львице из Гриффиндора, что холодные подземелья не смогли бы остудить её пыл, что это яркое пятно было бы чересчур чужим среди мрачно-изумрудной обстановки. Он просто не представлял её, сидящую рядом с собой, на мягком диване в прохладной каменной обители.       Гермиона села рядом, согнув ноги в коленях и сложив на них руки. Она нервно рассмеялась.       «Знаешь, Пэнси была не в восторге из-за того, что ей пришлось танцевать с Гойлом».       «Переживёт», — цедит Драко, злясь, сам не зная от чего. — «Чёрт, Грейнджер, какого дементора ты вечно думаешь о других? Почему неизменно пытаешься помочь даже тем, кто этого не заслуживает? Почему ты сейчас здесь, на грёбаной башне, когда должна танцевать с Уизли?» — взрывается он, на последней фразе переходя на сиплый шёпот. Серые глаза, казалось, давно проделали в ней дыру, и Гермиона отворачивается, не в силах произнести хоть слово.       Её вспотевшая от волнения ладошка находит его ледяную ладонь, и девушка вздрагивает от такого резкого контраста. Он, кажется, успокаивается, хоть и сжимает её руку до боли.       «Что собираешься делать после школы?» — спрашивает участливо, пытаясь унять дрожь в голосе, которая, конечно же, не ускользает от его внимания. Он слишком хорошо её знает.       «Сначала ты», — хмыкает Драко и чувствует, как предательски сжимается сердце. Чёрт, а у него, оказывается, оно всё-таки есть.       «Я хочу поступить в магическую академию где-нибудь за границей. Может, в Германии. Найти способ вернуть родителям память, приехать за ними в Австралию, пожить немного с ними, а потом… Вернуться в Англию и помогать людям. Устроиться в Министерство и положить конец угнетению домовых эльфов», — из горла вырывается истерический смешок от осознания, что ничего не стало легче. Она крепко зажмуривается и резко открывает глаза от ощущения тёплых губ на макушке и ледяных шершавых рук, обнимающих её за плечи, но от которых становится очень тепло и уютно. Гермиона прижимается к нему всем телом, вдыхая такой родной запах, обнимая за талию, ощущая щекой, как тяжело вздымается его грудь.       «Теперь ты», — просит, почти умоляет, зная, что он вряд ли скажет. Заглядывает в его глаза и видит в них обречённость.       «Я не знаю. Отец погиб, мать до сих пор не может собрать себя, сходя с ума одна в особняке. Я… я не останусь там. Не хочу видеть этот дом. Не хочу слышать этих криков, что эхом разлетались по пустынным коридорам; не хочу слышать хруст костей, когда чёртова змея пожирала очередную жертву. Не хочу видеть, как очередное тело настолько сильно бьётся в конвульсиях, что в барабанных перепонках начинает звенеть, а кровь замедляет свой ход. Я не вернусь туда. Там всё пропахло смертью…» — шепчет в исступлении, зарываясь пальцами в волосы, зажмуриваясь и сжимая кулаки так сильно, что черепушка вот-вот треснет под напором. Её руки успокаивающе гладят по спине и плечам, не давая полностью окунуться в ужасающие воспоминания, от которых, кажется, начинаешь сходить с ума.       «Ты справишься…» — шепчет в ответ, и этого достаточно, чтобы вернуть его назад. Дыхание выравнивается, и он уже злится на самого себя за минутную слабость, чего не позволял себе уже очень-очень давно. Он слишком долго был сильным.       «А ты добьёшься своего, настырная Грейнджер», — улыбается так, как обычно, и этого хватает, чтобы она безоговорочно поверила в свои силы.       Больше они не говорят ничего. Просто сидят бок о бок, считая минуты, когда цветастые изумрудно-алые ярлыки будут сорваны с них. Когда они навсегда перестанут быть храброй львицей и хладнокровным змеем. Когда чёртова жизнь даст под дых каждому, навсегда разлучив и бросив подыхать в одиночестве.       Когда ослепительно-алый солнечный диск медленно поднимается из-за зубчатой стены леса, одинокая слеза скатывается по её щеке. Он как-то грустно улыбается и, запечатлев на прощание обжигающий поцелуй на её макушке, нежно стирает дорожку пальцем. Оба прекрасно понимают, что ночь забрала у них кое-что большее, чем просто часть изорванной в клочья души.

***

      Заворачивая в очередной раз и оказываясь в грязном переулке, чтобы только хоть немного сократить путь, Гермиона понимает, что уже смутно помнит лицо своего жениха, не может перечислить поимённо и пяти приглашённых на торжество гостей. Всё стёрлось и размылось, превращаясь в однообразную серую кашу под ногами, которую она неумело перепрыгивает, чтобы не запачкать платье ещё больше, путаясь в ногах и понимая, что туфли пора бы отправить в мусорку. Так и поступает, совершенно не жалея ни о чём. Ворона неожиданно каркает, и девушка отчётливо слышит в её голосе осуждение. Шипит на бедную птицу и ещё больше заливается слезами. Конечно, куда там рациональному символу Когтеврана до той мешанины в голове, что не подвластна даже ей! Ворона улетает, словно понимая всё с полувзгляда. И девушка даже благодарна ей.

***

      Покупая маленькую уютную квартирку на окраине Лондона, Гермиона и не подозревала, что может встретить там его. Она специально искала место, которое бы наименее всего могло стать его домом, ведь девушка прекрасно знала, что он остался в городе. Даже слова миссис Холкинс о милом соседском юноше, что постоянно помогает ей с сумками и которого она частенько угощает своими фирменными черничными кексами, совершенно никак не вязались у неё со статным юношей, избитым жизнью, но по-прежнему достаточно сильным, чтобы остаться на плаву. И когда она, выходя из квартиры, чтобы отправиться на свидание с Клифом, встречается взглядом с ним, девушке кажется, что ночь вернулась, а вырванный кусок души в мгновение ока врос обратно. Даже рубца не осталось. Вмиг всё стало настолько правильным, настолько рациональным, что Гермиона невольно ужаснулась, как могла она жить до этого? Как кислород поступал ей в лёгкие, когда она всю жизнь дышала одним им?       Всё завертелось слишком быстро, всё набирая и набирая ход и никак не собираясь останавливаться. Днём — мучительно-долгие свидания с Клифом, а по вечерам и нередко всю ночь напролёт — разговоры с Драко. Гермиона долго щебетала про волшебную академию, про замечательные виды Австралии, про значительные улучшения родителей, которые уже помнят свою дочь, но очень долго спорят, кого она позвала первым — маму или папу, — не в силах вспомнить мелочей. Парень с широкой улыбкой слушал её, пока она лежала на его коленях в гостиной, и перебирал такие шелковистые волосы, пахнущие свежескошенной травой и новым пергаментом. Эти ароматы кружили голову и были её любимыми — Драко прекрасно это помнил ещё с шестого курса.       По выходным она без предупреждения приходила к нему, но он давно был готов, зная, что Гермиона появляется ровно в одиннадцать. Вместе они готовили и убирали квартиру, разбрасывая и пачкая всё ещё больше — бои подушками и разбрасывание муки и яиц по кухне бесследно не проходят, — и им было совершенно всё равно, что подумают любопытные соседи. Грейнджер любила печь черничные кексы. Получалось, конечно, не так, как у миссис Холкинс, но Драко даже не думал заикаться про это, расхваливая девушку даже тогда, когда яичные скорлупки незаметно изымались из выпечки и прятались под диван.       Гермиона очень разозлилась, узнав, что он так и не пошёл на колдомедика, хоть и вызубрил все существующие книги по медицинской магии. Почти насильно она притащила его на порог Мунго, и его приняли, едва окончив собеседование. Спустя полгода его повысили и дали направление за границу, где для него уже готовили место в одной из лучших клиник Швейцарии. С воодушевлением Драко рассказывал ей радостную новость и предлагал отправиться с ним, а она лишь беззвучно заплакала и убежала. Вечером она сообщила, что Клиф сделал ей предложение, и она согласилась.       Так бережно выстроенные заново стены рухнули, погребая под собой Драко.       Она проплакала всю ночь, и парень сквозь открытое окно слышал, как девушка что-то тихо нашёптывает своему огненному коту — не Живоглоту, но какому-то другому. Он не спал до грёбаного рассвета, безжалостно вырывавшего давно зажитый кусок души, и слышал, как Гермиона уходит, зная, что скоро она будет стоять перед зеркалом, рассматривая свадебное платье потухшими карими глазами. Драко не решался показаться ни в тот же день, ни через неделю.

***

      Небо ещё плотнее затягивается тучами, и Гермиона нисколько бы не удивилась, столкнувшись лицом к лицу с парочкой дементоров. Как жаль, что они улетели бы от неё ни с чем: радостных мгновений в её жизни катастрофически стало не хватать даже на то, чтобы питать её хоть каким бы то ни было теплом. Жемчуг в её волосах осыпается бусина за бусиной, словно звёзды, срывающиеся с неба в полёт. Только вот желание загадать на этот раз у неё не получится. Алая помада давно стёрлась, но губы упорно не хотели забывать вкус его губ. Наступив в лужу, девушка шмыгает носом и понимает, что ноги неизбежно содраны в кровь, и она молит Мерлина, чтобы тот дал ей сил просто добежать.

***

      Когда в его комнату бесшумно влетает серебристая выдра, заставляя Драко подорваться от неожиданности, он понимает, что больше не сможет терпеть. Не сможет жить с тем осознанием, что пришло ему буквально накануне. Парень вылетает из квартиры и колотит по её двери до тех пор, пока она не открывает. Такая красивая, такая нарядная. В белом воздушном платье, словно сотканном из облаков; с жемчугом в волосах, напоминавшем россыпи звёзд, что они считали, лёжа на самом верху Астрономической башни; с алой помадой на прекрасных губах, напоминая ему, что она, чёрт возьми, бывшая гриффиндорка, что он не достоин того совершенства, что стоит прямо перед ним.       Без лишних слов и малейшего смущения — как и должен поступать истинный слизеринец — он нежно припадает к её губам, понимая, что пришёл совсем не за этим. Чувствует малиновый привкус на её губах и одной рукой притягивает к себе, пока вторая пытается найти точку опоры и находит стену. Руки Гермионы чертовски приятно перебирают его волосы и обхватывают за шею.       Он почти задыхается, когда позволяет трём словам сорваться с губ, обдав её обжигающим дыханием, и она заходится в истерике, заливаясь слезами и что-то крича ему. Драко почти не слышит её, но понимает, что уже слишком поздно. Он был слишком слаб, чтобы сделать хоть что-нибудь.       Уже оказавшись дома, он срывается и рушит всё, на что хватает сил. Неистово убирает со своего пути стены; сжигает всё, что хоть когда-то было связано с ней; разбивает все стёкла, позволяя острым осколками услать пол и впиться в кожу. Давно забытая метка на предплечье начинает пульсировать почти болезненно, напоминая, какой монстр скрывается в клетке из костей.       Почти физически заставляет разъярённое чудовище заткнуться и выуживает откуда-то давно забытый школьный чемодан. Чем скорее он покинет это чёртово место, тем будет лучше. Для всех.       Пару часов — и весь хаос в доме медленно, но верно принял первоначальный вид. Мерлин, покажите ему заклинание, способное также восстановить его потрескавшуюся, с многочисленными зияющими дырами душу. Дайте ему такое зелье, позволяющее забыть всё, что было тогда и теперь. Отправьте его в место, способное заменить холодные стены Мэнора, покоящегося теперь в виде старых руин. Дождь, молотивший по окнам, нагнетал ещё больше, а чёрные тучи на мгновение напомнили дымку Пожирателей, когда те летели над городом, выискивая очередную грязнокровую жертву, чтобы притащить её на утеху Лорду. Но Лорд давно сгинул, Пожиратели также гниют в земле, подобно маглам, которых так отчаянно ненавидели. Тогда какого чёрта он до сих пор жив?!       Знакомый сиплый и такой родной голос показался ему галлюцинацией, плохой шуткой расшалившихся нервов, и Драко с рыком ударяет кулаком стену, только чтобы боль заглушила собой все звуки.       «Драко…»       Слышит снова и хватается за волосы, пытаясь вырвать с корнем целый клок. Сгибается пополам и шипит что-то неразборчивое, моля убраться из его головы куда подальше, не мучая его ещё больше. Но голос, слабый голос, доносящийся откуда-то сбоку и одновременно отовсюду, не желает сдаваться.       «Драко…»

***

      Она думает, что тело подведёт её в любую чёртову секунду, и срывается на тихий стон — сил кричать попросту нет, — когда видит знакомый дом. Знакомая до мельчайших подробностей пешеходная дорожка из гладко отшлифованного камня; такой родной сердцу сочный зелёный газон, примятый сейчас стеной дождя; цветочные клумбы, пляшущие вокруг да около всеми цветами радуги — всё словно бы придаёт ей сил и энергии, заставляя потратить последние крупицы сил на ничтожно малый конец пути.       Восемь шагов.       Она замечает мелькнувшие в окне белые волосы и молит, чтобы ей не померещилось. Исступлённо шепчет его имя.       Шесть.       Он взмахом волшебной палочки доводит всё до грёбаного совершенства, которое она так любила.       Четыре.       Дождь перестаёт лить, словно сжалившись над ней, и девушка вымученно улыбается, когда входная дверь распахивается, и на пороге появляется он. С чемоданом.       Два.       Он ничего не видит, копошась в замке, а зонт в руке настолько сильно трепещет на ветру, что перекрывает собой все посторонние звуки.       Ноль.       Гермиона подлетает стремительно, чуть не сбивая Драко с ног. Впечатывается в его тело, обхватывая руками со спины настолько сильно, насколько может, пробежав полгорода босиком и под дождём. Вновь начинает плакать, а сердце мечется в груди, словно желает пробить собой грудную клетку и выскочить наружу, чтобы показать, насколько сильно она любит. Любит одного человека, замеревшего сейчас от неожиданности, до последнего не верящего в происходящее.       Парень медленно оборачивается и нервно сглатывает, увидев перед собой её. Заплаканную, растрёпанную, по-прежнему такую красивую. Не веря, обхватывает ладонями её лицо, отрывая её от своей груди, заглядывает в её глаза.       «Гермиона… Гермиона, это ты?..» — сдавленно шепчет.       «Драко…» — слабо отзывается девушка, и он мгновенно всё понимает. Каким был идиотом, не сделав первый шаг, не остановив её, дав ей уйти, желая уехать куда подальше, лишь бы сейчас и туда, где никто не найдёт… Каким ничтожным и слабым был, позволив покинуть Хогвартс в одиночестве. Каким дураком является сейчас, позволяя ей плакать.       «Ну, тише, родная, не плачь», — гладит по продрогшему телу, не спрашивая ничего. Он не хочет знать. Главное, что сейчас они вместе.       Находит её губы, замечая, какие они холодные, но по-прежнему сладкие и желанные, запечатляет на них нежный головокружительный поцелуй, выражая в одном прикосновении все чувства, без слов говоря ей обо всём, о чём так боялся сказать до этого. Обнимает так крепко, насколько возможно, чтобы не разбить этот хрустальный сосуд в его руках, сжимая рёбра и притягивая за талию, позволяя раствориться в том костре, что мгновенно зажёгся внутри, стоило её ладошкам обвить его талию.       Гермиона скользит руками по его спине, впиваясь пальчиками, словно боясь, что если сейчас его отпустит, он исчезнет, оставив её совсем одну.       «Я… люблю тебя, Драко…» — шепчет, хватаясь ладошками за его лицо, заглядывая в глаза, стараясь унять дыхание.       Сердце пропускает удар и, кажется, совсем перестаёт биться. Драко завороженно наблюдает за её чертами, а она боится, что он не ответит ей взаимностью. Оба замирают, отчаянно цепляясь друг за друга.       «Правда?» — не верит своим ушам.       Гермиона часто-часто кивает в ответ, а он прижимает её к себе ещё крепче, положив подбородок на её макушку.       «Я тоже тебя люблю», — шепчет в ответ и понимает, что больше никогда в жизни от себя не отпустит.