Сливы

      — Дайчи, — Сугавара зовёт его по имени и затихает, в задумчивости покусывая губу. Наконец, он отмирает и, будто с мольбой, по-детски спрашивает: — Как ты думаешь, родственные души существуют? Чтобы только вы встретились, и навсегда, сразу?       — Ты мне про красную нить судьбы, которая тянется, но не рвётся?       — Нет!.. Я не... Я... Вот ты встретил человека, не понял ещё ничего, только увидел, но уже прикипел, сильно, намертво... Навсегда.       — Суга, ты опять?       — Я... Прости? — он смеётся и улыбается как-то тепло и грустно. — Просто, я тогда так загорелся и, кажется, до сих пор тлею. Не может же быть всё впустую, не хочется в это верить.       Дайчи знает эту историю, слышанную много раз за последние годы. Суга всегда так: выпьет, размякнет и пойдёт по накатанной. Вроде одно и то же, вроде всё предельно ясно: пора парню одуматься и найти себе девушку или кого душа пожелает. Но каждый раз у Дайчи оставалось смутное чувство, будто ему лишь пустили пыль в глаза, прикрыли истину понятной ему вуалью и ушли, так и не сказав ничего толком. И каждый раз Дайчи гнал от себя это чувство, не находя ему разумных причин, кроме романтической мнительности, навеянной алкоголем, и прочей чуши.       — Как ты вообще это понял? Вы же даже толком не виделись.       — Ну, — Сугавара медлит, — не совсем так. Прости, ты не заслужил такого недоверия с моей стороны, но тогда, — он болтает по кругу остатки пива в банке — тянет время, подбирая слова, — это было, хм, слишком... личное. Я сам не понимал. Потом не думал, что кто-то поймёт.       — Суга, я же...       — Я знаю, подожди! — он вскидывает руку с банкой вперёд, будто ставя барьер, хмурится и, отвернувшись к окну, за которым на город тихо спускается сиреневый вечер, продолжает: — Дайчи, пойми, мне сложно. Я благодарен тебе за то, что ничего не изменилось, благодарен за то, что ты мне веришь, — он печально улыбается и отпивает из банки. — Я ведь и сам иногда себе не верю, будто всё это выдумка.       — Это не так.       — Я знаю. Знаю... Но мне кажется, будто есть доля правды, которую я могу сказать, которую будут терпеть. Будто я могу потерять то, что мне дорого, скажи я лишнего. Дружбу, тебя. Будто внешне ничего не изменится, но уже не будет по-прежнему, — Дайчи держит себя в руках. Они это уже проходили, но... Но, видимо, он так и не смог до него достучаться, раз это гложет Сугу до сих пор. Дайчи это злит, но он молчит. Он уже давно сказал всё, что мог. Если Суга и решится, то сам.       "Пойми, мне сложно быть искренним", — шепчет Суга.       — И всё же, когда это началось?       Сугавара прикусывает улыбку, рвущуюся наружу.       — Мне кажется, сразу. Как только его увидел, — он тихо смеётся и машет рукой, собравшемуся возразить Дайчи. — Знаю, знаю! Так не бывает, но мне так кажется, и только.       — Так, ты вроде сказал, что я не заслужил недоверия и собирался мне рассказать про свои похождения.       — Давай, я расскажу, что хотел?       Дайчи кивает, и Сугавара, не торопясь, в своём темпе начинает рассказывать историю школьных лет:       — Я тогда никому об этом не говорил, но мы виделись с ним раз в неделю. Это было уже после нашего проигранного матча. По понедельникам у него был выходной, и он тренировал детей. Я не успевал на само занятие — нашу-то клубную деятельность никто не отменял, — но после того, как я первый раз заявился под конец, мы стали задерживаться ненадолго. Я, он и его племянник, иногда без него. Тренировали пасы, подачи, а потом мы убирали зал и шли гулять. Это странно, но сейчас мне кажется, что в те дни было много солнца...

***

      Солнце сочилось отовсюду. Оно напитало асфальт, гибкие ветви деревьев, листву, с которой с шорохом осыпалось при дуновении лёгкого ветерка. Сугавара сидел на парапете и болтал ногами, потягивая через трубочку молоко из автомата. До конца занятий время ещё было, и он смотрел на бегущие по высокому небу барашки облаков.       — Сугавара-сан! Тебя Тоору зовёт!       — Такеру! — Сугавара широко улыбнулся, соскакивая на землю. — Привет! Разве не рано?       — Не знаю. Он сказал тебя позвать.       — Ладно, веди! О! Такеру, подожди! — Сугавара полез в сумку. — Помнишь, я обещал тебе те конфеты?       — Которые Тоору слопал в прошлый раз?       — Ага! — Сугавара заговорщически улыбнулся и приложил палец к губам. — Спрячь в рюкзак, только Ойкаве не говори, а то...       — Тоору опять всё слопает! — закончил Такеру, переглянулся с Сугаварой, и тишину разбил смех.       День обещал быть прекрасным. Поддавшись переполнявшему его веселью, Сугавара крикнул: "Наперегонки!" — и, дав Такеру фору, побежал к дверям зала, перепрыгивая солнечные пятна на деревянном полу. Было в этом что-то совершенно глупое, заставлявшее Сугавару счастливо жмуриться и хохотать. В зал они ввалились кубарем, разбив всю атмосферу, под любопытными взглядами построенных перед Ойкавой ребят. Сам Ойкава обернулся на них, пыхтящих у стены, трагично прикрыл рукой лицо, покачал головой. Но глаза, Сугавара видел, его глаза щурились от улыбки.       Прогремело "Свободны!", мимо него и Такеру посыпалась в раздевалки детвора. Ойкава вальяжно подошёл, встал перед ним, уперев одну руку в бок, и, надув губы, начал:       — Суга-чан! Не отбирай хлеб у моего милого племянника! Подрывать мой авторитет — это его обязанность. Кроме того...       Сугавара держался, но тут Такеру фыркнул, и его прорвало. Ойкава, только тяжко вздохнул.       — Такеру, начни собирать мячи, я поговорю с Сугой-чаном.       — Тоору, а ты научишь меня подавать?       — Я же сказал, что сегодня мы не останемся, чем ты слушал?       — Не останемся? — вклинился в перебранку Сугавара.       — Да, Суга-чан, прости, тут такое дело, — он заговорил спокойнее, — Такеру надо отвести домой сразу после занятий, — он обернулся на племянника, занятого уборкой, хитро сощурился и наклонился к Сугаваре, шепча на ухо: — Предлагаю сдать его родителям и слинять куда-нибудь. Как мысль?       — А ты разве не будешь занят? — усомнился Сугавара. — Ты вроде говорил...       — Ты сегодня не занят? — перебил его Ойкава.       — Нет. Жалко только, что не поиграем.       — Ну, прости, сегодня, правда, никак, — Ойкава пожал плечами.       Сугавара оглядел зал. Пахло солнцем, деревом, пылью и резиной. Ворсинки сетки светились золотом там, где сквозь неё проходили полосы света. Пылинки искорками кружились в потоках света из окон, то падая, то взлетая. Странно было думать, что однажды всё это закончится. Кончатся игры, спортивные залы, окрики тренера. Они просто вырастут.       Ойкава сорвал приступ ностальгии, налетев сзади.       — Суга-чаан! — пропел он, сгребая его в охапку и ероша ему волосы. — Поможешь убрать зал? Ведь поможешь, да? Если не поможешь, Ойкава-сан расскажет Такеру, что Суга-чан боится щекотки!       — Тогда Суга-чан расскажет Такеру, что это неправда, и они вместе проверят, боится ли щекотки Ойкава-сан! — вернул Сугавара.       — Хэй! Суга-чан, это жестоко! — Ойкава надулся, но его глаза лучились смехом. — Снимем сетку!       Такеру жил недалеко. Они шли пешком, и Сугавара по-тихому таскал конфеты из его рюкзака, пока Ойкава рассказывал что-то о товарищеском матче со студентами. Такеру сминал сладости молча, тихо и незаметно. Всю конспирацию он свалил на Сугавару. Именно ему приходилось вовремя вставлять "угу", "ага", "ммм" и "А что Иваизуми?", когда успевал прожеваться.       — А вчера ещё такой закат был! — Ойкава просто искрил жизнерадостностью. — Вот, смотри, я сфоткал!       — Ммм! — Сугавара спешно прятал конфету за щёку, пихая в плечо Такеру. Мелкий полностью проигнорировал призыв о помощи.       — И всё? Суга-чан, да что... — Ойкава оторвался от телефона и прозрел. — Эй! Вы двое! Что вы творите? Такеру! Мне опять оправдываться перед твоей мамой за то, что ты не ешь? — Такеру на это пожал плечами, мол, дело твоё. — Ладно, всепрощающий Ойкава-сан так уж и быть, прикроет вас... Но вы возьмёте его в долю! — он, улыбаясь, протянул раскрытую ладонь.       — Тоору, ты в прошлый раз всё слопал! — Такеру хлопнул Ойкаву по руке.       — Эй! А не боишься, что я расскажу всё твоей маме?       — Не расскажешь, я всё съем!       — Вы серьёзно? Такеру, там много осталось?       — Но там сразу было мало! Тоору — обжора!       — Такеру! Я не должен тебе напоминать, не говорить подобное! Давай поделим оставшиеся на троих. — Сугавара наклоняется к Такеру и говорит шёпотом: — Так уж и быть, раз нас поймали из-за меня, я отдам тебе свою долю. Идёт?       Такеру тяжко вздохнул и протянул: "Ладно, дели уже", — но от доли Сугавары отказался.       Племянника Ойкавы они сдали без проблем.       — Он со мной не попрощался? — Ойкава удивлённо смотрел на закрывшуюся дверь.       — Ты слопал его конфеты, — пожал плечами Сугавара.       — Пф!       — Куда пойдем?       — Ну, можно пройтись по торговому центру, посидеть в кафе, — тут Ойкава замер и как-то удивленно осмотрелся вокруг. — Суга-чаан...       — М?       — Сегодня такая хорошая погода. Пойдём в парк?       Солнце висело в чистом ясном небе, его было видно сквозь ветви клёна, откуда оно лилось по листве и падало на землю, оставляя ажурные тени на дорожках. Сугавара ждал, уткнувшись в телефон. Кагеяма поругался с Хинатой, Танака их разнимал...       На плечо ему кто-то уронил подбородок, Сугавара мягко прижался к чужой щеке.       — Скучаешь, Суга-чан?       — Переписываюсь. Что у тебя? — он заметил бумажный пакетик с едой.       — Булочки.       — С чем?       — Попробуй, и узнаешь, — он щекотно завозил носом по плечу.       Сугавара фыркнул и вывернулся из обхвативших его рук.       — Дай одну.       Ойкава жмурился как кот, подставляясь солнцу. Легкий ветер перебирал ему волосы, забирая лишнее тепло, а Сугавара смотрел на него и думал, что он и сам, наверное, доедая очередную булочку, выглядит таким же беззаботным сейчас.       — Знаешь, — нарушил молчание Сугавара, — первая была вкуснее.       Ойкава негромко рассмеялся:       — Суга-чан, у них одинаковая начинка. Ты говорил, что-то случилось?       — Не знаю, — Сугавара хотел отмолчаться, но Ойкава смотрел на него, как будто ждал. — Кагеяма повздорил с Хинатой, но...       — Но у них всегда так, да?       — Да.       Ойкава растрепал его волосы.       — Тебе не обязательно растаскивать их каждый раз, вытирать им сопли и кормить сладостями. Ты, конечно, это и так знаешь, но если они не научатся сами решать свои проблемы, как они повзрослеют? Мой невозможно милый кохай так и останется капризным мальчишкой. Оставь их лучше Капитану-куну.       — Посмотрим.       — А у нас прибавление. Взяли второгодку в клуб.       — Где он был раньше? — удивился Сугавара.       — Разругался в дым со старой командой и, видимо, решил, что сможет сделать волейбол индивидуальным видом спорта, — он пожал плечами и развёл руки в стороны. — Я не знаю, Суга-чан. У меня есть идеи, как использовать в матчах его невероятные атакующие навыки, но как же он меня раздражает! Он не ладит ни с кем из команды, слушается только Ива-чана.       — Хм, тебе надо что-то с этим делать. Как думаешь, Иваизуми ещё не поздно назначить капитаном?       Ойкава искоса глянул на него, в глазах Сугавары плясали смешинки. Ойкава фыркнул:       — Спасибо, Суга-чан, но думаю, я смогу заточить его достаточно, чтобы ввести в основной состав.       — Никак не пойму, ты садист или мазохист.       — Ха-ха! Зови меня "лучший связующий, которого я когда-либо знал"!       — Обойдёшься, — Сугавара толкнул его в плечо.       — Ау! У меня грамота есть! — вскинулся он.       — За среднюю школу!       Они убили день, просто прогуливаясь по дорожкам среди деревьев. Болтали о командах, старых матчах, предстоящих экзаменах. Ойкава обещал откопать запись игры, за которую удостоился грамоты, чтобы посмотреть когда-нибудь, а Сугавара радостно поддержал эту идею, ещё не зная, что когда они всё же доберутся до просмотра, к Ойкаве как к себе домой заявится с совершенно срочным делом Иваизуми, а его самого ещё долго будет терзать ощущение какой-то потери. Такое, будто что-то могло произойти только сейчас и больше никогда. Но это будет ещё не скоро, а пока они строили планы, мечтали о национальных и думали, стоит ли брать Такеру в торговый центр.       Потом, когда они шли за руку до станции, и Сугавара смотрел, как путаются в его волосах лучи вечернего солнца, наверное, тогда что-то остановилось в мире. А потом толкнулось от сердца и заполнило всё вокруг бесконечной нежностью. Казалось, в его руке, в этой ладони целая жизнь. Жизнь вверенная ему. И лишь бы время тянулось, тянулось бесконечно.       Тогда он ещё не понял, просто чувствовал без слов. А когда понял, ужаснулся себя. Его считали другом, ему доверяли, а он... Как он мог так поступить?       А потом Ойкава влюбился в девчонку. Это было видно. И ничего не осталось.       Даже солнца.

***

      Дайчи молчит. Так молчат дети, завороженные величием старой легенды, так молчат люди, осознавшие, что что-то великое, сильное, непостижимое, о чём веками слагались песни, вдруг оказалось реальным и нашлось там, где никто и не думал искать. То, что для него всегда звучало как сказка, для Суги было жизнью.       Дайчи молчит.       Сугавара смотрит будто сквозь него, будто сквозь время. В прошлое.       — Суга... Я даже не знаю, что сказать. Наверное, ничего и не нужно.       — Да, — он опускает пустую банку на пол к остальным, открывает новую. Пиво шипит, и Сугавара торопливо втягивает убегающую пенку. — Остальные... Было такое, что мне были симпатичны и другие люди, но это как Солнце и искра. Что тут сравнивать?       — Прости, я не знал.       — Что я люблю его? — Сугавара смотрит пьяно, с вызовом, и Дайчи думает, не надо ли было забрать у него последние пару банок?       — Любишь? Прекращай.       — Не могу. Сам знаешь, — он мотает головой и присасывается к банке.       — Тогда напиши. Ты следишь за его соцсетями, листаешь его инстаграм, хотя у тебя даже своего аккаунта нет.       — Я... Нет.       — Суга! Просто возьми и напиши. Просто "Привет". Одно слово.       — Не могу. Понимаешь, — он в чувствах махнул рукой, его качнуло, — так у меня есть хоть что-то.       — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас бред несёшь?       — Я понимаю, но ты его видел? Видел каким он стал? Я не играю больше в волейбол, то есть играю, но это не его уровень, я не красавчик, мне не легко даётся учёба. Дайчи, пойми, я не хочу его тянуть вниз, я не хочу, чтобы он меня возненавидел, не хочу сделать ему больно.       — А может ты не будешь решать за него, что ему чувствовать? Поверь, если человек захочет страдать, его не остановить.       Сугавара фыркает, отпивает из банки и неаккуратно стукает ей по столу.       — Я не настолько пьян, чтобы не понять в чей огород камень.       — Просто напиши, — Дайчи повторяет, хотя не уверен, что Суга его слушает. Он как будто ушёл в себя и выплёскивает всё, что копилось все эти годы.       — А вдруг он меня даже не помнит? — Сугавара поднимает на него поплывшие глаза, и Дайчи понимает, сейчас он верит в весь тот бред, что несет.       — Суга, ты серьёзно? Он всю нашу команду делил на Капитана-куна, которому надо пожать руку перед матчем, связку из Тобио-чана и Чиби-чана, понятия не имею, интересовался ли он Хинатой в отрыве от Кагеямы, и Бодрячка-куна, то есть тебя. Всё! Остальные существовали постольку-поскольку, не уверен, что он их запоминал.       — "Бодрячок-кун", серьёзно? — Сугавара фыркает и едва не заваливается на бок, когда ставит пустую банку под стол. — И откуда ты знаешь, как он относился к нашей команде?       — Кагеяма, — Дайчи пожимает плечами. — Что? Не надо на меня так смотреть, они до сих пор общаются. Не знаю уж как... Поставь банку!       — Тщ-щ... — Сугавара прижимает палец к губам. — Ещё одну. Только одну, не переживай. Я боюсь, Дайчи. Ты не знаешь, а я не хочу сейчас рассказывать, но мы некрасиво прекратили общение... То есть это я некрасиво себя повёл, и... — он кусает губу, постукивая пальцами по жестяному боку банки. — Дайчи, если он меня пошлёт, я же...       — Тогда напиши, проревись, раз по-другому не можешь, приедь сюда, напейся, а на следующий день, когда будешь обниматься с фаянсовым другом, проверишь сообщения. Поверь, тогда тебе будет не до душевных терзаний.       — Да иди ты, — Сугавара криво улыбается и пьёт пиво как воду.       — Суга, сколько времени прошло? Три года? Ты понимаешь, что время назад не идёт? Ты соберёшься с мыслями и напишешь, не спорю, но когда? Через десять лет будет поздно. Через пять, через три, да даже через год! Суга, пока ты мнёшься, он может жениться, может детей завести, ты об этом думал? Ты не хочешь навязываться и причинять неудобства, а что ты будешь говорить тогда, если твои чувства останутся? А они останутся, если до сих пор не прошли. Но ты опять во благо других будешь тихо страдать и жалеть, что ничего не сделал, пока мог. Сейчас у тебя ещё есть выбор, потом будет поздно.       Суга сидит, как пришибленный. Дайчи даже думает, что зря на него всё вывалил разом. Он ведь пьяный в дым, из всего что услышал, понял только, что его отчитали.       — Знаешь, — говорит Сугавара, и его голос звучит глухо, — ты прав. Потом будет поздно. Да и тогда, наверное, было поздно. Я ведь звонил ему потом. Извинялся... А он... Как будто только из вежливости трубку не клал и сбегал под первым же предлогом... Дайчи, мне так стыдно! И что я скажу? Я же...       Суга бормочет уж что-то совсем невнятное, и Дайчи понимает — пора заканчивать.       — Так, всё. Ты пьян, Суга. Поэтому или отправляйся домой, я по такому случаю даже вызову и оплачу тебе такси, или ложись в гостиной. Пиво оставляешь в любом случае.       — Домой, — Сугавара отодвигает банку, роняет лицо в ладони. — Прости, Дайчи. Я ведь знаю, что ты прав. Я не сильно испортил вечер? Прости. Просто... мне страшно, правда страшно. Для меня это так важно... Хотя, наверное, я опять всё придумал, — Дайчи, не слушая, поднимает его.       Потом хлопнет дверь, ветер ударит в лицо, зашуршит голосами радио, и ударит в нос перепревший запах прокуренных шмоток старика-таксиста. Дайчи о чём-то попросит, сунет купюру, а ему махнет на прощание и унесётся в водовороте вместе с остальным миром. Тогда Сугавара закроет глаза, и перед ними будет кружиться, кружиться, кружиться...

***

      Утро взорвалось будильником и провалилось в небытие. Потом ослепило, прокатилось шаром от желудка до горла, но сжалилось, оставив после себя лишь пустыню. Когда Сугавара поднялся с чётким ощущением того, что вчера наговорил лишнего, то понял, что утро его не дождалось. Он сел на постели, вытащил ремень их смятых брюк, обнаружил куртку на спинке стула, пошкрябал отросшую щетину, поднялся и потащился в ванную умываться, собирая по дороге рассыпанную на полу мелочёвку.       Когда он закончил, перевалило далеко за полдень. Лучше, чем он рассчитывал, но не лучшее, что могло бы быть. Голод плохо сочетался как с тошнотой, так и с уборкой. Пришлось сочетать его со здоровой кружкой зеленого чая, которым он давился, и тишиной.       В руках Сугавара вертел телефон и думал. Три года. Дайчи прав, люди меняются за это время. Нужны ли кому-то из них старые воспоминания? Ему — да, он дышит ими. Хотел бы он, чтобы это продолжалось? Нет. Он бы хотел забыть и жить как обычные люди, как Дайчи, как Кагеяма... Кагеяма плохой пример — обычности в нём ни на грамм, и всё же... Всё же Дайчи прав: не прошло до сих пор, неизвестно когда пройдёт.       За окном с шумом проехала машина, застучал по стеклу дождь. На столе стояла пустая кружка. Сугавара сидел в тёмной комнате и крутил в руках телефон. Вдруг он вздохнул, взлохматил волосы, быстро набрал что-то, положил телефон на стол и, спотыкаясь, вылетел из квартиры. Хлопнула дверь, щёлкнул замок, заглохли шаги.       В осиротевшей комнате осталось только шуршание дождя.

***

      Ойкава ответил. И не попал не в один из вариантов их разговора, которые раз за разом продумывал Сугавара. И это было хорошо. Сугавара боялся сболтнуть лишнего и сухо интересовался учёбой, Ойкава отмахивался и рассказывал про волейбол, грозясь вытащить и его на площадку. Сугавара осторожно расспрашивал про общих знакомых, Ойкава спрашивал, есть ли у него девушка. Сугавара из вежливости спросил, куда можно было бы сходить, если он когда-нибудь приедет, Ойкава позвал его смотреть на цветущие сливы.       Сугавара позволил себя уболтать так легко.       Февраль был серым. Чистое небо казалось низким, трава не устилала землю зелёным ковром, а пробивалась как-то рассеяно, высокие зелёные деревья терялись за гнутыми стволами слив, будто сделанными из чёрного сланца.       Он узнал его сразу. Сердце замерло и ударилось в бешеный бег. Потом только глаза скользнули по силуэту пальто, начищенным туфлям, а ветер донёс запах духов. Тогда Сугавара почувствовал себя нелепым. Нелепым, но счастливым.       Ойкава закричал "Суга-чан" и замахал руками. Он подошёл, а дальше вилась дорожка между цветущими сливами, лились слова. "Странно", — думал Сугавара, — "так давно не виделись, а говорить очень легко". Легко вспоминались старые знакомые, матчи, легко строились иллюзорные планы. Ойкава мало смотрел на сливы и много говорил, то и дело хватая его за рукав, отвлекая. Сливы цвели красиво. Их фотографировали, ими любовались. А они вились вдоль дорожки как бело-розовая морская пена. Можно ли к такому привыкнуть?       — Ты часто здесь бываешь?       — Нет. А что?       — Просто...       — Суга-чан, подожди секунду.       Ойкава вытащил дребезжащий телефон.       — Кому что надо? Оу... Суга-чан, прости, это срочно. Постараюсь побыстрее, но не обещаю. Алло! Да-да, конечно, Татибана-сан...       Он энергично зашагал к небольшой площадке, где продавали мороженое, и толпилась детвора. Сугавара проводил его взглядом, посмотрел, как взлетают и опускаются рукава чёрного пальто, как меряют шагами площадку начищенные ботинки и отвернулся. Он пошёл вперёд по дорожке. Он думал, что глупо рассчитывать на многое, достаточно того, что есть, чтобы чувствовать счастье.       Два дерева разных сортов росли рядом. Кривые, будто изогнутые суровыми ветрами ветви ближнего дерева, вытянулись, как пальцы к небу, на концах. Их облепили белые цветы, ещё не раскрывшиеся на самых кончиках этих "пальцев", там они ещё только бутоны. Круглые шарики, лопнувшие в середине, чтобы показать скрытые до поры нежные лепестки. Как маленькие жемчужины. И сквозь жемчужное полотно белых цветов, сквозь кривые сланцевые ветви пробивались красные свечи ветвей второго дерева и блёклое серо-голубое небо.       Со спины его обхватили руки, в чёрных перчатках, в плечо ткнулся острый подбородок.       — Скучаешь, Суга-чан?       — Уже нет.       Ойкава завозил носом по плечу, потом нырнул под шарф, на шею. Сугавара дернулся. Ему вдруг стало не по себе.       — Ойкава, перестань.       Улыбку он почувствовал кожей шеи. Ойкава всегда был слишком беспечным.       — Что, щекотно?       Сугавара не понимал. Одно — быть детьми и делать глупости случайно, даже не понимая, другое...       — Нет. Просто не надо.       Ойкава закаменел, прижавшись к его спине. Нос исчез, руки разжались.       — Прости.       — Холодно, — он добавил спешно, ещё не поняв, только почувствовав, что так надо. Что угодно, любую глупость, только успеть, пока не сломал.       — А-а! — руки снова обхватили его. Крепче. — Суга-чан оделся не по погоде!       — Глупости! Нос у тебя холодный!       Он хмурился и смотрел только перед собой, на два дерева, спиной чувствуя отзвуки дико бьющегося сердца Ойкавы.       — Красиво, когда белые и красные цветы рядом растут.       Ойкава ничего не ответил. Он зарылся носом в его волосы, лохматя их ещё сильнее, глубоко вдохнул. Сугавара почувствовал, как волоски на шее и вниз по позвоночнику встают дыбом, разгоняя тепло, которое сжимается где-то у сердца, почувствовал будто взорвавшуюся в груди нежность и не вытерпел. Он извернулся в руках, выворачивая шею, задирая голову, и получил поцелуй в висок.       Потом казалось — вечность, на деле доли секунды он видел растерянный взгляд Ойкавы, его смущение.       — Прости...       Сугавара снова повернулся к сливам, странно улыбаясь и не находя способа перестать. Где-то в высоких зеленых деревьях, скрытых белыми и красными свечами цветов, заливались птицы, за поворотом журчал искусственный ручей. Они стояли не двигаясь, молча.       Ойкава сухо ткнулся губами в затылок, как и хотел сначала, что-то проворчал. Сугавара тихо фыркнул и накрыл его руки своими.       Ветер раскачивал ветви слив. Они долго стояли, обнявшись, и любовались ими, обходясь без слов.