Индейка умирает к празднику

— У тебя идеальная челюсть, ты в курсе? Это не должно быть так сложно. — Сал, отвяжись. Мэнни сосредоточенно склонился над аппаратом, пока Сальвадор навис над ним самим сверху. — Нам нужен надёжный доступ. — Он у вас будет. Я пообещал. — На прошлом слепке ты то же самое говорил. Мэнни не ответил. Сальвадор раздражал, и это мешало сосредоточиться. Подрагивали пальцы. Ладно, не раздражал он вовсе, просто хриплый голос с чудовищным акцентом невозможно было пропускать мимо ушей. Пришлось всю выдержку направить на то, чтобы не отвлечься. Смола была на редкость гадкой по вкусу. Мэнни бы поморщился, будь у него вообще кожа. Но её не было, как — слава всем богам — почти не было и обоняния, так что он в очередной раз впился в кусок смолы зубами. В конце концов, не просто же так в детстве он носил брекеты. Допотопные. Но всё же скобки. Оставив наконец ровный отпечаток, он выпрямился. — Держи свой доступ. Сальвадор, неизбежно слишком высокий в сравнении с ним, стоял прямо, будто проглотил кочергу, и ждал. Мэнни замялся, чувствуя себя довольно глупо с отпечатком собственной челюсти наперевес. Протянуть её Сальвадору показалось не самым умным ходом тоже. Тот, впрочем, сам забрал слепок из его рук — кость по кости, звук, к которому не привыкнуть, как долго ты ни был бы мёртв: — Дай взглянуть. Мэнни выстукивал мелодию «Мавританской ткани», костяную и жёсткую, пока Сал рассматривал слепок. Хотелось чего-то. Чего-то, что дало бы понять — они здесь не напрасно. Они были семенами, что прорастут однажды в прогнившем нутре Департамента смерти, да. Но Мэнни думал не об этом. У них не было языков, чтобы пробовать. Не было плоти, чтобы хотеть. Не было и кожи, чтобы ощущать прикосновения. Но у них оставались души. И человеческие привычки — от курения до любви. Мэнни пожал плечами и поднялся со стула, потянул Сальвадора за ворот рубашки, вынуждая наклониться. Тот не сопротивлялся совсем. Мэнни сухо стукнулся зубами о его белоснежную неподвижную челюсть. На удачу.