Агония любви

Когда накатывала тоска или случался раздор с Серсеей, невыносимо мучимый для него, Джейме всегда было, куда идти. Она торговала любовью других женщин, и прелестнее девушек он не видал прежде даже в постели Тириона, только у всех красовались слезы у самых глаз. Они улыбались, когда он проходил мимо, и перешептывались, чем-то напоминая чирикающих птиц; должно быть, обсуждали его и их хозяйку. Джейме догадывался, что они думали, будто у них с ней роман или что он приходит к ней за страстью и лаской. Он приходил — за утешением или же, напротив, за тем, чтобы она растерзала его душу одним взглядом глубоких очей. — Моя печальная леди, — приветствовал ее он, и она улыбалась столь нежно, словно бы ее сердцу он был дорог. На языке отдавало горечью так и не промолвленное «моя далекая звезда». В тусклом свете луны, озарявшей ее худенький силуэт, казалось, словно неестественно бледная для жительницы Дорна кожа лучилась тонким сиянием. — Здравствуй, теряющий надежду рыцарь, — смеялась она, и Джейме не знал, что ее смех звучит редко — только для него. И даже он отдавал терпкой печалью, и Джейме пробивало в дрожь. Она называла его так в то неспокойное, тяжелое время, когда на красных стенах пылали зеленые костры, а снег не таял, таяла лишь надежда. Когда у него кружилась голова, и не хватало воздуха даже в саду, куда он бежал от запаха смерти и безумия, она находила его и смеялась, и давала глотнуть из фляжки с обжигающим горло напитком — кажется, ромом. Она была столь живой, столь яркой в своих разноцветных платьях, со звенящими браслетами на руках и тонкими кольцами серег в ушах, что он тоже оживал. — Мой брат сказал присмотреть за вами, сир Джейме, — ни грамма снисходительности или превосходства не слышалось в ее по-девичьи звонком голосе. — Он волновался, что вам придется туго. И он, кивая, улыбался ей в ответ, потому что ее улыбка располагала к себе — она зажигалась в глазах и отражалась в каждой черточке лица. С тех пор, как она покинула Королевскую Гавань, он больше не видел, чтобы ее глаза смеялись, хотя сама она позволяла себе притворяться счастливой или хотя бы не несчастной. Их встречи всегда заканчивались в саду, они выходили на террасу и гуляли средь деревьев в вечерней прохладе после знойного дня. Это успокаивало, убаюкивало, под звуки ее теперь бархатистого, спокойного голоса Джейме обретал покой. На небе сияли звезды, и она, смеясь, как и однажды вечером, когда никому из них не нужно было спешить, шутила, что слышит, как поют звезды. И стихи их куплетов трогательнее, чем печальные баллады принца Рейегара, красивее, чем светлая грусть на закате весеннего дня. Она негромко запевала незнакомую ему песнь, автор которой, однако же, был ему знаком, это верно. И замолкала, так и не дойдя до конца. Джейме подхватывал ее в танце, и они кружили по дорожкам из гравия, словно бы они были юны и не случилось в их жизни того ужаса, что никогда не забудется. Словно бы он случайно встретил ее на турнире и влюбился по уши в рассветную леди, темнокудрую, с тонким станом и улыбкой ясной, словно солнце в жаркий летний день, и таинственной, словно чарующий полумрак лунной ночи. Было так легко, и сердца играли вместо музыки. Но они не любили друг друга; Джейме подарил свое сердце Серсее еще задолго до их встречи, кто разбил ее, он никогда не спрашивал. Никогда не решался и не был уверен, нужен ли ему ответ. Страх потерять покой, который даровали ее целомудренные объятия и не подрагивающие даже, равнодушно-прохладные пальцы в его руке, возрастал с каждой встречей; то хрупкое ощущение правильности, легкого счастья, разбавленного печалью, Джейме не желал терять. Только воспеть. Летний дождь забрал у него все. Денек выдался теплый, но светлые тучи заволокли небо. Джейме едва успел дойти к ней до того, как с неба хлынули струи. Она сидела на веранде в светло-голубом платье; в последние годы он не видел ее в этом цвете, только облаченной в синие, фиолетовый или сиреневые ткани. Чай отдавал сладостью ромашки, Джейме выпил две чашки или около того, наблюдая за ней. А она со смехом выпорхнула на улицу, под капли дождя. Солнце не скрылось за тучами, и его лучи сверкали в воде. Платье очертило тонкий силуэт, и сквозь струи дождя Джейме смотрел, как босоногая девушка — ей было около двадцати восьми — плясала, ловя капли ртом. И улыбка ее лучилась в омутах глаз. Ему даже захотелось ее обнять и чуть больше — осторожно поцеловать в уголок рта, но он не смел, не был вправе. Через неделю она умерла. Варис сказал ему о ее болезни. В комнате горько пахло ладаном — приходил септон — и лекарствами, окна были плотно затворены. Кожа ее была бледнее обычного, глаза — в сто крат ярче, а лоб покрывала испарина. — Не волнуйся обо мне, грустный рыцарь, — хриплым был ее голос, ее всю трясло, но она вытянула из-под покрывала худую руку и сжала его пальцы, улыбаясь глазами. Он припал губами к переплетению посиневших вен. — Все будешь хорошо, Джейме. Это всего лишь простуда. Кашель ее был ужасен, подушки измялись и пропитались потом. Она лгала, врач сказал «не протянет и дня». И Джейме скользнул поцелуями по ее пальцам. Он не любил ее; никого, кроме Серсеи. — Моя путеводная звезда, — и это значило моя надежда. Она угасла так скоро, будто бы упала с неба. И ночью, когда свет Серсеи затухал, ему стало беспробудно темно и глухо, но Джейме справился. Он больше не глядел на звезды — они никогда не читали ему стихи, только ей. — Была моя любовь прекрасна, и волосы, как солнца свет, — пропел однажды Тирион с какой-то тайной, одному ему понятной насмешкой в голосе. И его пробила дрожь. Он вдруг вспомнил освещенную солнцем фигуру из тонкого шелка и услышал тихий смех.