Don't call me that

Когда Эдди было шесть, у него появился первый настоящий друг. Мальчишка неуверенно топал в кабинет директора, хотя был только на второй неделе обучения в первом классе. Слёзы щипали глаза от того, что учитель не поверил его словам, но, на самом деле, Эдди больше боялся того, что скажет его мать, после звонка из школы, чем самого директора. Мальчика только затащили в кабинет, а его лицо было полностью красным от стыда и страха, но он до сих пор из-за всех сил пытался сдержать подступающие слёзы. Глаза директора казались до смешного большими, как если бы он был персонажем мультфильма, а его взгляд был настолько смущающим, насколько только мог выдержать шестилетний ребёнок, и когда учительница отдёрнула толстого мужчину — директора в сторону и шепнула тому что-то на ухо, слёзы наконец покатились по щекам Эдди, а вместе с этим появилось осознание того, что его маме расскажут абсолютно всё, и ужасные мысли о том, что она больше не отпустит его играть на улицу, до того как он станет стариком, пронеслись в голове. Мальчишка услышал, как мужчина издал тихое "ох", затем кивнул учительнице, прежде чем провести Эдди в маленькую комнату, связанную с его кабинетом. Там сидел мальчик в очках с невероятно толстыми линзами в тонкой оправе, оба его передних зуба отсутствовали, а волосы, которые хоть и пытались уложить, лежали совершенно неаккуратно. Он сидел за низеньким столом и что-то записывал. У Эдди вспыхнул гнев на мальчишку, — этот Ричи, если бы не он, мальчик не был бы здесь сейчас, и у него определённо не было бы самой большой проблемы с мамой в жизни. — Поскольку ты хочешь быть сквернословом, как и твой друг, — упрекнул директор, — вы оба останетесь тут на всю перемену, тут же и пообедаете. Эдди уселся за стол, вытер слёзы руками, всхлипывая. Мужчина положил несколько бумажек рядом с ним и дал карандаш: — Ты, как и твой приятель, напишешь здесь «Я не буду ругаться в классе» сто раз, пока мы ждём полудня. Когда директор скрылся из вида, Ричи приблизился к мальчику и ткнул в бок ластиком от карандаша, и Эдди, глядя вверх в глаза огромные и полные трепета, услышал первые слова, когда-либо сказанные ему этим ребенком. — Что ты сделал, Эдди-спагетти? Мальчишка опять начал шмыгать носом, рукав его толстовки пропитались соплями и слезами из-за постоянного вытирания лица, а его уши горели от дурацкого прозвища, которое дала ему учительница в первый день в школе, когда все должны были представить себя. — Это всё твоя вина, — Эдди чуть не задохнулся, записывая свои предложения. — Ты рассказал классу о плохом слове, которое услышал от своего кузена, а затем я должен был рассказать всё Мэри-Элизабет и… и… и Брианне, потому что они не слышали, что ты сказал. А затем меня поймали, как и тебя! Ричи просто смотрел на Эдди в течение минуты, а потом тихонько засмеялся, легонько ударив мальчика по спине. — Ну, ублюдок, — сказал он, шепелявя из-за отсутствующих зубов, и это было как раз то слово, из-за которого у них проблемы. — Не думал что ты сделаешь что-то такое, Эдс! — Это не моё имя, — огрызнулся Эдди, — не называй меня так! — Хей, Эдс, а не хочешь зайти ко мне после школы? У меня есть очень классный домик на дереве, и мы можем там поиграть. И в этот момент Эдди почти перестал плакать, — никто никогда не звал его поделать что-нибудь вместе до этого, и он сам по себе был одним из немногих ребят, которых всегда звали домой очень рано, а чтобы поиграть надо сначала спросить у мамы. — К-к-конечно! — улыбнулся он, в этот момент не думая ни о маме, ни о удивлённом директоре, ни о разгневанной учительнице. Он с Ричи закончил всё, что надо было в кабинете, пообещали больше не ругаться в классе и, о чудо, их родителям даже не позвонили, так что этот день был лучшим для Эдди, благодаря домику на дереве, тихим смешкам, такому же тихому прочтению "Тысяча и одной грязной шутки" и мальчику, у которого постоянно спадают очки. Когда Эдди было девять, он впервые поцеловался. И это не было похоже на то, как всё это преподносят в фильмах, — Эдди не видел фейерверков, не слышал звонка колоколов да и слюны было намного меньше, чем когда показывали, как мужчина практически ест миндалины бедной дамы. Он и Ричи сидели на заднем дворе, читали комиксы и пили смехотворно яркий неоново-синий фруктовый пунш, когда Ричи начал разговор о школьной пьесе, которая была на прошлой неделе, когда их друг Билл должен был поцеловаться с рыжеволосой девчонкой, и как мерзко это было, как Биллу вообще могло это понравиться? — Он сказал, что ему понравилось? Целоваться с девчонкой? — Эдди на самом деле было интересно, ведь если его другу и правда понравилось, это будет очень неожиданно для парня. — Нет, он ничего не сказал, Эдс, но это же и так понятно. Сейчас он хочет жениться на ней и родить, ну не знаю, двенадцать детей и целовать её постоянно, — Ричи сделал глоток и нахмурился от мыслей в голове. — Если я и поцелую кого-нибудь, то точно не какую-то дурацкую девчонку. Эдди посмотрел на него в смятении. — Тогда кого ты поцелуешь, идиот? Ты либо целуешь девочку, либо вообще не целуешься. — Это неправда, Спагетти. Я могу поцеловать тебя. И прежде чем Эдди успел спросить, почему среди всех людей для поцелуя парень выбрал именно его, Ричи наклонился и прислонился своими синими от пунша губами к Эдди совсем ненадолго и отстранился, выглядя явно удовлетворённым. — Видишь? Ни одна тупая девчонка не прикоснётся к моим губам, Эдс, — и Ричи вернулся к чтению комикса. А Эдди моргнул несколько раз, его мозг просто не мог переварить всю информацию о том, что только что произошло. Не было ни фейерверков, ни колоколов, лишь нечёткое чувство, что заставляло желудок закручиваться, лицо краснеть от внезапно появившейся жары, а сердце биться настолько быстро, как тогда, когда летом он слишком долго бегал вокруг разбрызгивателей. Он предположил, что, может быть, все чувствуют такое во время поцелуя, а не всё то, что показывают в глупых фильмах. — Не называй меня так, — всё, что смог выдать Эдди спустя минуту, а затем смывая микробы Ричи своим напитком. Когда Эдди было одиннадцать, он узнал о сексе, узнал гораздо больше, чем хотелось бы. Это началось в разгар отвратительного разговора Билла и Стэна о каком-то фильме, который Ричи смотрел накануне вечером, и который он так элегантно назвал «два трахающихся человека». Ричи озорно улыбнулся Эдди и спросил: — Ты же знаешь о ебле, Эдс? Когда Ричи спросил, Эдди и правда не много знал об этом. Один одноклассник, Винцент, шепнул ему однажды, что его брат сказал ему, что это как если бы он потёрся своей штукой о живот девушки, и что-то вышло, пошло девушке в пупок, а потом ребёнок начал расти в ней. Но это случится только тогда, когда ты чувствуешь себя как-то по-особенному. «Это как если ты просыпаешься утром и тебе действительно нужно сходить в туалет, Эдди, что-то типа того и должно чувствоваться.» И от мыслей о том, что нужно тереться чем-то о кого-то, парень покраснел, так что когда Ричи поднял эту тему, Эдди лишь кивнул, надеясь, что парень перестанет об этом говорить. Но когда в пятом классе, всего спустя пару недель после вопроса Ричи, им начали преподавать о человеческом теле и сексе, Эдди смотрел на диаграммы и таблицы в ужасе. Теперь он знал, что брат Винцента был полон дерьма, но всё ещё не мог понять, почему люди хотят делать что-то такое. Его штука в… другой штуке? Это казалось странным, немыслимым. Но, как и многие в классе, он полагал, что это нужно для того, чтобы родить ребёнка. Эдди и Ричи затаились в комнате Ричи, после викторины о репродуктивных органах женщины, и играли в скучную карточную игру, неспособные выйти на улицу из-за холодного дождя, когда Ричи, дразня, в очередной раз спросил Эдди о сексе. Ему что, и правда нравилось вот это вот всё? — Ну, мы все должны когда-нибудь сделать это, Рич. Можем мы просто поиграть? Как только Ричи кинул все свои карты на стол, Эдди смутился и забеспокоился о том, что сказал что-то не так. Он не был уверен, что получил хорошую оценку на викторине, и взгляд Ричи до ужаса смущал его. Но когда парень встал с кровати, достал журналы из-под матраса и помахал ими перед лицом Эдди, парнишка побелел. — Ты думаешь, люди трахаются только чтобы завести детей? Не, дело не только в этом, — Ричи начал листать журнал, а глаза Эдди с каждой секундой увеличивались, — люди любят трахаться, потому что это приятно, Эдди-спагетти. У Эдди во рту пересохло. Он никогда не видел столько рук на голых телах, ртов вокруг тех мест, где быть не надо, а так же он знал, что больше не сможет нормально воспринимать язык. Когда Ричи перелистнуть на страницу с голой, горячей, потной и блестящей женщиной, Эдди, наконец, отвёл взгляд, не желая видеть всё это. Ричи продолжал искать что-то, переворачивал страницы и посвистывал, а Эдди продолжал краснеть. Недавно он читал что-то о том, что происходит с мальчиками, когда они возбуждаются, но… был ли он возбуждён? Определённо, нет. Журнал не заставлял его чувствовать себя больным или что-то типа того, но он так же не давал Эдди никаких новых ощущений. Он просто смущался. Разве он не должен чувствовать что-то там? Как и говорил брат Винцента? Конечно, он был чертовски не прав в том, как всё происходит в сексе, так что мог и в этом ошибаться. Когда Ричи добрался до последней страницы, он рассмеялся: — Эдс! Смотри! У них есть ещё журналы, которые можно заказать! Только нам нужно создать себе почту, чтобы мой старик не нашёл! Глаза Эдди бродили по объявлениям, но одно привлекло его внимание, так что он остановился на нём. «Горячие жеребцы хотят тебя, отправьте чек на секретную гей-игру, выпуск №9» И у Эдди внутри всё переворачивалось, и он понятия не имел почему. Парень знал значение слова гей. Он вспомнил свою тётю и её девушку, что отправляют открытки каждый праздник, но он и не думал, что они занимаются сексом. А так же он никогда не думал, что есть журналы, как у Ричи, но только с мужчинами, и когда Эдди ненадолго подумал о том, какие бы фотографии там были, то самое чувство, о котором говорил Винцент, появилось, и парень прикусил щёку изнутри, причём достаточно сильно, чтобы вызвать кровь, чтобы побороть желание кричать от растерянности и смущения. — Не называй меня Эдсом, — фыркнул он Ричи и встал, надел пальто и рискнул пойти домой по мокрому снегу, а не подождать немного в помещении, в попытках сдержать всплеск эмоций. Когда Эдди было четырнадцать, он избегал Ричи пять дней, и это самое долгое время, когда эти двое были разделены. У Ричи было много особенностей, и одна из них то, что он не смущался, но тогда, когда годом ранее он начал говорить о «чесании своего огурчика», Ричи был встречен вздохами, раздражёнными стонами и миллионами «бип-бип» сигналов, потому что тайно все это делали, но это не то, о чём надо весело рассказывать друзьям. Но сейчас всё, о чём он хотел говорить, так это о своём члене, и никто не хотел это слышать, а Ричи это понимал, но не останавливался. Эдди помнил, как Стэн оттягивал Ричи в сторону и тряс после ужасно высказанного желания пойти домой и «смазать свой шест». — Мы уже поняли, что тебе нравится дрочить, но мы не обсуждаем всё это, ты, мудак! — кричал тогда Стэн. И это, кажется, только подстегнуло Ричи, чтобы смущать всех, а особенно Стэна. А в один день, когда учитель математики заболел, его заместитель разрешил детям болтать вместо работы, и Билл спросил, все ли пойдут к нему смотреть фильм, и Ричи, широко ухмыляясь, спросил, есть ли у него фильм с девушкой, которая вылазит из бассейна в бикини и снимает свой верх. — Эта часть фильма слишком много раз просмотрена у меня, Билли-бой, — сказал он, все застонали и начали кидать в него бумажки. — Перестань быть таким чертовски мерзким! — возмутился Эдди, и именно это привлекло внимание Ричи. Его руки обвились вокруг плеч парня, рот расположился всего в паре миллиметров от уха Эдди и, горячо дыша, Ричи сладко прошептал, чтобы никто кроме самого парня не слышал: — Да ладно, Эдс, не будь таким. Можем посмотреть вместе, и, даже, протянуть друг другу руку помощи, — и поцеловал в щёку. Эдди почувствовал, что начал потеть, и паника охватила его, так что парень собрал свои вещи и вышел из класса математики. Игнорируя крики учителя про то, что осталось ещё двадцать минут и взяв всего половину книг из шкафа, он поехал домой со всей скорости. И Эдди был рад, что его лицо побелело, как полотно, потому что его мать тут же вскочила с кресла, и парень сказал ей, что, возможно, подхватил что-то и чувствовал себя очень плохо, поэтому и пришёл домой рано, и его мать настояла на том, чтобы Эдди принял тёплую ванну и лёг в постель, а потом она принесёт ему супа, и Эдди обнял её и был благодарен в эту секунду (только в эту секунду!) за то, какой она была. И мальчишка тихо плакал, пока вода в ванной медленно набиралась, от осознания того, что Ричи буквально предложил ему заняться сексом, и он был зол на это, но не Ричи виновен в том, что Эдди был одним из немногих, возможно даже единственным, мальчиком в Дерри, который перед сном думает не о красивой полуобнажённой девушке из фильма или о блондинке в бикини с ярко-красной помадой с плаката, а о группе юниоров без футболок на футбольной тренировке, о фильме с группой молодых парней с гладкой кожей и длинными ресницами и, к сожалению, в последнее время он всё больше думал о Ричи. Ричи вползал в мысли, которые не должны быть о друзьях, и Эдди ненавидел себя за это. Ненавидел себя за то, что он обожал то, как Ричи щипал его за щёки, как называл его миленьким, щёлкал по носу, как обнимал его руку, сладко улыбался или озорно подмигивал, после того, как сказал что-нибудь грязное. Он особенно ненавидел тот шёпот, которым с ним недавно говорил Ричи, который будто сочится нектаром и звучит так чертовски искренне, а так же Эдди знал, что будет думать о нём сегодня вечером и много других вечеров тоже, и пробормотал сквозь слёзы молитву, как и каждое воскресенье в церкви, чтобы всё это прошло. Он просто хотел быть обычным парнем, не хотел всего этого больше. Он просто хотел, чтобы ему нравились девочки, как и другим парням. Могли ему, пожалуйста, просто нравиться девочки? Хотя бы одна? Может ли он найти кого-то, кто сделает его счастливым? Эдди вымылся, лёг в постель и схлебал куриный бульон. Он попросил маму несколько дней не ходить в школу и чтобы ему не звонили и не приходили друзья потому что «ма, я так плохо себя чувствую и не хочу, чтобы они заразились». Он мог слышать голос Ричи, спрашивающего, чувствует ли Эдди себя лучше, у дверей дома каждый день в три часа дня, иногда он был один, иногда с кем-то из друзей. Его мать аккуратно передавала ему домашнее задание за каждый день, который он пропустил, а так же всякую всячину, которую приносили его друзья, чтобы Эдди почувствовал себя хоть немного лучше: яблоки с фермы Майка, пакетик горячего шоколада с пятном от поцелуя и аккуратно нацарапанной надписью «Выздоравливай! Целую-обнимаю» от Бев, аккуратные вычисления по математике от Стэна, три приключенческие книги от Бэна, комикс от Билла и самодельные открытки от Ричи, по каждой на каждый пропущенный день в школе. Во вторник, среду и четверг они были сделаны на обычной бумаге из тетради, но в пятницу открытка была куда сложнее: она была сделана на плотной бумаге, на ней были нарисованы цветы, а так же настоящий цветок, украденный с лужайки школы, был прикреплён к ней. Эдди провёл всю субботу за домашним заданием, чувствуя себя настоящим дураком, потому что ничего ниже, чем бегство, особенно, если это не вина его друзей, нет, поэтому он собирался просто засунуть свою гордость куда подальше и просто принять тот факт, что ему нравится Ричи, а Ричи он в таком ключе — вряд ли, и просто продолжит молиться и надеяться, что скоро это закончится. В воскресенье Эдди неуверенно позвонил Ричи, и парень казался очень счастливым. — Я думал, что ты умер, Эдс! Эта Соня убила тебя и закопала на заднем дворе! Я... Мы все чертовски волновались! Скажи мне, что завтра будешь в школе! Маленькая слезинка прокатилась по щеке Эдди, а пальцы мягко бродили по краске на открытке от парня. — Не приду, если продолжишь называть меня Эдс, засранец! — и он практически слышал улыбку Ричи на другом конце провода. Когда Эдди было шестнадцать, он рассказал о своей ориентации друзьям, но не так, как парень планировал в своей голове — спокойно, собрано, может даже со слайд-шоу, а в идиотском пьяном бреду, что буквально лился из его губ. Это была вечеринка у Ричи, из-за пари, которое он сам и предложил, про то, что тот, кто последним получит водительские права — закатывает у себя вечеринку и становится водителем для всех остальных. Хоть парень и был первым, кто сдавал тест на права, но провалил его, так же как и в два других раза. («Солнце светило мне в глаза!» «Какого хуя кому-то высокому, как тебе, может солнце в глаза светить?») Ричи и Эдди были последними, но Эдди сдал на права с первой попытки всего за три дня до четвёртой (и, наконец, успешной) у Ричи, так что так парень и стал проигравшим, но пари есть пари. Родители Ричи уехали в Вермонт через две недели после проигрыша, так что в тот день вечеринку и устроили. Эдди опоздал из-за того, что ходил в продуктовый и покупал себе еды, так как его страх о своей безопасности поутих в последние пару лет, и, когда его мама спросила, гей ли он, пару недель назад, он набрался сил и сказал ей, что да, она права и ненавидит ли она его сейчас? И хоть ответа она не дала, но объявила, что ей нужно «время, чтобы обдумать это» и оставила Эдди одного, уехав к сестре в Огайо. Он не сказал ни слова о её уходе друзьям, и надеялся, что они не сделают то же, что и мать, когда он им скажет. Эдди вручил Бев бутылку водки, которую нашёл в шкафу, потому что Беверли у них сегодня «мастер экстраординарных напитков», и сказал сделать напитки крепкими. Несколько часов спустя шесть пьяных идиотов смеялись, постоянно спотыкались и говорили без остановки, а один очень развеселённый, но совсем не пьяный, Ричи фотографировал всех и хихикал. Он совсем не сдерживал себя и постоянно спрашивал всякую чепуху, на которую никто не ответит в трезвом состоянии, и когда он спросил, какую знаменитость они бы отымели в рот, Эдди, не задумывался об этом серьёзно, его взгляд был расфокусирован, всё вокруг плыло, и прежде чем он всё осознал, парень ляпнул: — Джейсона Престли. И даже в своём состоянии, Эдди понял, что настроение в комнате изменилось, он хлопнул рукой по рту, тихо заплакав. — Чёрт, чёрт, чёрт, мне жаль, мне жаль, мне, мне, мне, — и слёз стало только больше, хоть он и пытался из сдержать, и парень чувствовал как чья-то рука потирает его спину, когда его секрет наконец всплыл на поверхность. — Я гей, ок? Я гей. Мне так жаль, мне… Не надо меня ненавидеть, пожалуйста, мне так жаль. Я гей. Моя мама просто бросила меня, когда я сказал ей и я… Чёрт, мне так жаль. И внезапно все собрались вокруг него обнимая и вытирая слёзы, целуя в лоб, и говоря, что ему не за что извиняться. Всё было хорошо. Всё должно было быть хорошо. Ричи сказал всем, что уже время уходить, и все кивнули, будто и не пили вовсе. Ричи осторожно провёл Эдди до своей спальни и уложил на кровать, сказав, что вернётся, а парень продолжал извиняться в своём пьяном бреду за то, что он гей, за то, что устроил эту сцену, за всё, продолжал и после того, как Ричи ушёл, чтобы развести всех по домам. И Эдди всё извинялся и плакал, даже когда Ричи уже вернулся. И только когда тот лёг рядом с Эдди, крепко прижимая к себе, слёзы прекратились. И когда Эдди только начал засыпать, мягкий голос Ричи прервал тишину: — Твоя мать правда просто бросила тебя? Эдди приоткрыл глаза, увидел лицо Ричи, настолько близко, что их носы чуть ли не соприкасались, и его большие карие глаза, наполненные беспокойством. — Да, — с горечью ответил парень. — И она не будет отвечать на звонки своего сына-ошибки. Ричи прижал свой лоб к Эдди так, что их лица были так близко, что, когда Ричи говорил, его губы практически щекотали губы Эдди. — Ты не ошибка. Нет ничего, блять, неправильного в тебе. Нет ничего, за что тебе, блять, стоит извиняться. Слышишь меня? У тебя есть мы. У тебя есть я. Она тебе совершенно не нужна. И если я ещё раз услышу извинения за то, кем ты являешься, Эдс, я заставлю тебя сидеть тут и слушать, как я читаю свою книгу грязных шуток, как в старые добрые, — Эдди не мог не засмеяться, маленькая слезинка скатилась по щеке, и Ричи вытер её большим пальцем. — Ты худший, Рич, — пробормотал он. — Рассказываешь мне свои глупые шутки, называешь Эдсом… Просто худший, — глаза Эдди снова прикрылись, мозг наконец расслабился после всего, что произошло. Он почувствовал лёгкий, как ветерок, поцелуй на губах. — Я люблю тебя, Ричи, — сонно признался он. Стук сердца. А затем голос в темноте, чуть громче шёпота: — Я тоже тебя люблю, Эдди. Когда Эдди было восемнадцать, он понял, что влюблён по уши. Он официально переехал к семье Тозиер, после того, как его мать просто не возвращалась назад из Огайо, и единственный контакт с ней был один телефонный звонок через неделю после его каминг аута друзьям. Его мать сказала, что теперь Эдди сам по себе, и лучше ему не быть дома, когда дядя приедет забрать её вещи. Семья Ричи сразу пронюхала ситуацию, объяснила свою идею Соне Каспабрак (если думаете, что у Ричи рот-помойка, вы должны услышать, как его мать называет Соню), и Эдди переехал к ним в дом, в комнату Ричи без задней мысли. Несмотря на то, что у Эдди была своя кровать, парни часто засыпали вместе или просто отдыхали, переплетаясь телами, - ноги Ричи часто обматывались вокруг Эдди, даже если они просто говорили о том, как прошёл день, или о планах на выходные. Вскоре пальцы и руки тоже стали переплетаться, а потом держание рук перешло в маленькие поцелуйчики, чаще всего в щёчки, но если и в губы, то они были короткими и удовлетворяющими. Это была мучительно-медленная прогулка во что-то новое, но Эдди приветствовал это, а Ричи, кажется, не настаивал на ускорении. Но потом, на годовщине свадьбы Денбро, они оказались в спальне Билла одни и, наконец, поцеловались глубоко и страстно, из-за чего раньше Эдди бы затошнило, но он понял, почему людям нравится так целоваться, особенно когда Ричи простонал ему в губы после того, как рука Эдди задела его между ног, и Эдди разорвал поцелуй и серьёзно спросил у него, был ли он геем, потому что даже не смотря на то, что их руки переплетались, они целовались и обнимались (и на очевидную выпуклость, которую он почувствовал, когда рука задела Ричи там), парень никогда ничего не говорил о том, кем он был, или даже о том, кто ему был Эдди сейчас. Ричи просто улыбнулся, сложил руки на лицо Эдди: — Я флиртовал с тобой около дюжины лет, спагетти. И ты ещё не понял намёка? Эдди воспринял это как какого-то рода каминг аут, в стиле Ричи. И Эдди знал, что парню нравились и женщины немного, но, возможно, Эдди был тем, кого он и правда любил. И их поцелуи возобновились, и они бы пошли намного дальше, если бы Билл не ворвался в комнату, разрушив всё веселье, и не сказал им идти и «делать это в своей комнате, животные!» И они сделали это. Они ушли с вечеринки, зная, что родители Ричи будут там ещё пару часов, и в темноте своей комнаты они целовались и бродили руками по голым телам друг друга, так, будто это их последняя встреча. И странная мысль пришла Эдди в голову, когда член Ричи тёрся об него, и парень стонал: — Ох, боже, Эдди. Боже… Это было не лучшее время для таких мыслей, но она просто пришла в голову: если все эти годы он молился о том, чтобы стать натуралом и перестать думать о Ричи, Ричи молился, чтобы Эдди был геем? Это, конечно, была странная мысль, но может кто-то наверху видел маленького мальчика католика, исповедующего свои грехи о нечистых мыслях о другом мальчике, но его Аве Мария и Отче Наш были тайными молитвами, чтобы Эдди был таким же, как он. И, может, именно поэтому этот кто-то наверху свёл их вместе годы назад. Потому что Эдди, рыдая о помощи или спасении, не нуждался в этом. Он нуждался в Ричи. И Эдди хотел спросить Ричи обо всём этом, даже в такое неправильное для этого время, под стоны Ричи, под его рот у своей шеи, оставлявший засосы и укусы, зная, что они оба готовы сделать что-то большее, чем обычная шлифовка, которую они делают даже в одиночку, когда Ричи остановился, приподнялся немного, посмотрел в глаза Эдди и сказал: — Я влюблён в тебя, Эдс. Я блять так влюблён в тебя. И Эдди тихонько заплакал, счастливо заплакал на этот раз, возможно, даже впервые. — Я тоже влюблён в тебя, — рыдал Эдди. И Ричи мог сколько угодно называть его Эдсом, хоть всю жизнь. Пока жизнь такая, как и сейчас.