Rigor mortis

I

      — Он не дышит, — констатирует Александр Христофорович, переворачивая свернувшегося в позу эмбриона Николая Васильевича на спину.       В свете масляных ламп хорошо видно, какое бледное у писаря лицо, как искажено оно не то мукой, не то страхом. Сведенные судорогой пальцы сжимают измятый клочок бумаги с заклинанием от Вия.       Поблизости от Гоголя обретается изодранный многочисленными зубами и когтями нечисти Хома Брут. В другой стороне — заколотая колом ведьма Ульяна. Тройное убийство можно сказать, если забыть о том, что вдова была убита несколькими часами ранее. И все это в храме.       Хотя, деревянная постройка напоминала о своей причастности к Небесной канцелярии разве что покосившимся крестом на крыше, не более. Изнутри же… Скрипучие половицы устланы осколками выбитого неведомой силой стекла, Северные, Царские, Южные врата завалены огромным количеством камня: от мелкой щебенки до валунов. Все они черные, острогранные; веет от них ужасом и мраком. От иконостаса ничего не осталось…       Бинх устало прикрывает веки: еще дивчины, замученные Черным всадником, в соседнем хуторе… А кто ответ перед безутешной родней держать будет? Конечно же он — глава полиции Диканьки! Как бы камнями не закидали, болезные.       — Ну-с, что мы имеем? — Бинх заложил руки за спину. — Три трупа в церкви: вдова Ульяна, убитая Хомой Брутом, сам Хома Брут, убитый Николаем Васильевичем Гоголем, и собственно, сам виновник всех событий, — мужчина пренебрежительно кивнул на свернувшегося калачиком писаря.       — Антихрист приклятущий! — подоспел отец Варфоломей.       Полноватый поп со страхом и гневом смотрел на то, что некогда служило оплотом надежды для всего села, да подергивал бороду.       — Что же это делается, господин полицейский? Усю церковь…, а куда люди молится будут приходить? В скверне все! Только закрыть остается и отпереть через пять лет! Ай-яй-яй! Дык, не доживу! Нового батюшку сюда… А нехристя этого — вон отседава! Пусть в столицу свою катится! Ай-яй-яй!       — Отставьте истерику в сторону! — процедил сквозь зубы Александр Христофорович. — Если Николай Васильевич и отправится в Петербург, то только в гробу: приставился, на его же счастье. Он не дышит!       — Отпевать его — не буду! — гаркнул священнослужитель, и довольно-таки ловко для своего почтенного возраста, обошел столпившееся мужичье и покинул церквушку.       — Ну, чего встали? — жалобно скрипнула под каблуком сапога измаранная мелом половица. — Взяли покойников, да погрузили в телегу! Будет господину Бомгарту полномасштабное представление в анатомическом театре!

II

      — Он не дышит, — словно над ухом раздался знакомо-неузнанный голос, заставляя широко распахнуть глаза и словно на зло, хрипло вдохнуть полной грудью холодного воздуха.       — …не дышит…       — …дышит… — затихало эхо.       Грудная клетка Николая Васильевича ходила ходуном, стараясь набрать как можно больше кислороду. Светлые глаза невидяще смотрели в хмурое небо, на котором нельзя было различить ни малейшего солнечного луча. Все одно: серость, от легкой голубой дымки, до чернильных разводов грозовых туч. Безрадостный мир в сером цвете… Конвульсивно дергающиеся конечности сучили по жухлой траве с металлическим отливом. Тело еще не осознало, что опасность миновала.       Наконец, дергающийся, словно на ниточках, Гоголь успокоился. Дыхание стало спокойным, руки и ноги разбросаны в стороны, будто писарь стремился обнять все пространство, заведомо зная, что его на это не хватит. Легкое облачко пара сорвалось с бедных губ и ненадолго зависло над лицом Николая.       С трудом подняв отяжелевшие веки, молодой человек с изумлением смотрел на полупрозрачную субстанцию. Казалось, руку протяни, и та увязнет в мареве. Еще мгновение и словно нехотя, оно растворилось.       С хрипом приподнявшись на локтях, Гоголь огляделся по сторонам. Испуг овладел его измученной душой: место было незнакомым и чуждым его сознанию. Небольшая поляна, окруженная лесом. Мертвым, с ужасно перекрученными ветвями. Ни на одной, даже самой тоненькой веточке не было ни листочка. Кора у деревьев черная, будто в саже вымазанная, а изнутри металлом и кровью отливает. Трава, на которой возлежал молодой писарь: напрочь лишена красок и такая же опасно-сверкающая.       Но что за странность: когда на всей поляне травинки топорщились вверх, опасно сверкая растительной сталью, то там, где сейчас лежал Гоголь — она сгибалась под невероятными углами, будто прятала свою остроту от него. Кое-как поднявшись на дрожащие колени, писарь с испугом и интересом наблюдал, как травинки вновь принимают изначальную форму, ощериваясь в пасмурное небо низким частоколом.       — Здесь есть кто-нибудь? Ау-у! — позвал Николенька, вглядываясь в пространство промеж перекрученных неведомой силой древесных стволов.       Что за диво! И вроде бы голос не сильно охрип от чтения заклинания, а чувство такое, будто пропал: чувствуется натяжение связок, а звука — никакого. Тишь одна. Пугающая и как ни странно, не живая. Ни звона в ушах, ничего.       Страх липкой волной прошелся по телу писателя, да засел в разуме мыслишкой мерзкой: бежать, куда глаза глядят. Пришлось пару раз хлопнуть себя по щекам, спасая от скоропалительных решений. Тем не менее, оставаться на поляне молодому мужчине не хотелось: хоть и пространства много, да давит.       Нерешительный первый шаг на железную траву и та, поддавшись, стелется под носком ботинка, не раня. Еще шаг и еще. Вскоре, Гоголь ускорился и покинул странную пустошь. Оглянувшись назад, чтобы посмотреть, насколько он отдалился, Николай Васильевич лишь смог, что удивленно распахнуть глаза: ни следа поляны, лишь сплошная стена из мертвых стволов деревьев. И похоже, что она надвигалась на него, заставляя ускорить свой шаг.       Гонимый неведомой силой, но никак не страхом, бросился Николай вперед. Позади раздавались скрип и звук разлетающейся в стороны щепы. Несколько раз кольнуло в спину и шею; за ворот рубашки потекло теплое и пахнущее железом. Нет звуков, но есть запахи: густые, они не смешивались.       На поляне пахло Диканьковской осенью: жухлой листвой, мокрой от дождей землей, сырым костром и горьким чадящим дымом. Сейчас же писаря окутывал голову кружащий запах крови: куда ни упадет взгляд, из всех деревьев сочится алая остро пахнущая металлом жидкость, под ногами кровяная топь, что ни шаг, то страх упасть и не подняться.       Порой казалось, что сквозь черно-алую грязь тянутся к нему исхудавшие руки, цепляются за брючины, хватают за лодыжки… Но некогда было думать, вперед-вперед-вперед! Только первые версты казались страшными, непролазный лес впереди, ан нет: шаг ступишь и разойдутся в стороны деревья, словно приглашают закружиться в бешеном ритме мазурки: поворот, поворот, прыжок в сторону, поворот, поворот, отшатнуться назад. И странность какая, ловил себя на мысли писарь, усталости совершенно нет.       Так где же он?       Видение ли очередное? Тогда отчего так долго?

III

      С содроганием Леопольд Леопольдович Бомгарт смотрел на тело, лежащие поверх грубо сколоченных досок, гордо именуемых столом для аутопсии. Бледное, с картой синих вен, оно целомудренно накрыто простыней.       Даже в посмертии, несмотря на то, что rigor mortis* миновал, лицо Николая Васильевича оставалось каким-то решительным. Выражалось это в чуть сведенных бровях, поджатых губах и чуть более ясно выделенных скулах. Рассеянный солнечный свет играл на темных волосах юноши, подчеркивал мертвенную бледность. Руки у патологоанатома дрожали. Не вызывали такого отклика ни ранее испытавшая на себе остроту скальпеля покойная вдова, ни экзорцист Хома Брут.       — Николай Васильевич, как же так, голубчик! — горько вздыхал Бомгарт, сидя на лавочке подле грубо сколоченного стола.       Не верил он в причастность писаря ко всем темным делам, что творились в Диканьке. По-хорошему, еще до прибытия почившего дознавателя неладное творилось в забытом Богом селе. А чернь и рада: покончено с душегубом, отпоют загубленных дивчин и казаков, да заживут по-прежнему. Разве что, в арсенал баб, помимо мавок, чертей и прочей гадости прибавится проклятый писарь, предвещающий о своем появлении стеклянным перестуком пустых пузырьков для чернил. Те будут издавать жуткий звон, стукаясь пузатыми бочками о внутренние стенки переносного бюро и беги, покуда не укроешься в доме! Не то, твоей кровью проклятый писарь наполнит пузырьки! Бабы — глупое племя, тьфу!       Скрипнула покосившаяся дверь.       — Ну-с, Леопольд Леопольдович, каковы успехи? — интересуется Бинх, приближаясь к трупу Гоголя. — Ах, не проводили еще вскрытие?       Доктор исподлобья смотрит на главу полиции и дивится, как мало нужно тому времени, чтобы отойти от всех душевных потрясений. Минул рассвет, а одрябшее лицо полицейского будто бы румяно. Бомгарт держит в подрагивающих руках скальпель и не знает, с какой стороны подойти к без преувеличения, другу. Гоголь заставил его вновь поверить в собственные силы (пусть и не заставил отказаться от бутылки).       Круглые линзы очков слегка заволокло испариной несмотря на то, что через крышу, перекошенную дверь и щели в стенах дул промозглый осенний ветер. Над губой выступили солоноватые капли. Они пощипывали кожу и Леопольд Леопольдович поспешил слизнуть пот.       — Ну, приступайте! — взмахнул рукой Александр Христофорович, давая отмашку.       Доктор послушно занес острозаточенное лезвие над впалой грудной клеткой, но когда до холодной белой кожи Гоголя осталось всего ничего, рука застыла.       — Леопольд Леопольдович? — нахмурился Бинх.       — Не могу, — из-под запотевших линз на него смотрели блестящие от непролитых по юноше слез глаза.       — Не буду, хоть руку рубите!       — Это неподчинение властям, доктор Бомгарт! — воскликнул мужчина, обходя стол и вставая по левую руку от патологоанатома.       — Сами препарируйте, а я не могу: рука не поднимается! — с болью в голосе выкрикнул доктор, впихивая в пальцы полицейского скользкий от пота скальпель.       — Что за мерзость! — брезгливо сморщился Александр Христофорович, отшвыривая хирургический инструмент в сторону. — Оденьте тогда! Чем раньше в землю зароем, тем раньше люд успокоится!       Сказав эти слова, глава полицейского участка покинул продуваемый всеми малороссийскими ветрами сарайчик, громко названный «анатомическим музеем».       Предстояло еще мужикам пинков раздать: отказывались рыть могилу, косясь на скрестившего руки на груди батюшку. Ни отпевать, ни хоронить в освященной земле Гоголя Варфоломей не желал.

IV

      Сплошная стена черного леса кончилась внезапно: вот был и нет. Ныне впереди только редкие и тонкие стволы, зато железная трава едва ли не до колена. Николай вновь обернулся назад и увидел только то, что и впереди: редкий лес и густая трава. Показалось ли ему, но где-то сбоку будто фигура прошла.       С исчезновением жутких деревьев небо светлее не стало: напротив, оно будто готовилось рухнуть на голову бедному писарю. Чувства времени, как усталости не было: сколько он плутает по пугающей местности? Час? Два? А может, годы? Но нет, Гоголь вытянул вперед руки и в предливневой полутьме видит, что кожа на руках все такая же молодая и прозрачная, лицо наощупь гладкое, а волосы не тронуты сединой. Все-таки видение? Столь необычное по своей долготе?       Мелькнуло что-то сбоку, заставляя от испуга отшатнуться и рухнуть в траву. Затаившись в хрустких стеблях, Николай с удивлением и радостью обнаружил, что напугавшее нечто — человек. Точнее, девушка. Неловкая походка, будто она боится сделать неверный шаг, белое платье, распущенные темные волосы.       — Милейшая, постойте! — просит Гоголь, поднимаясь на ноги и изумляется: он слышит свой голос!       Фигура в белом останавливается и ме-едленно поворачивается к писарю. От увиденного молодому мужчине становится дурно: лицо девушки, в жизни, наверное, красивое, было залито запекшейся кровью. Но испугало Николая иное: черные провалы пустых глазниц обратились в его сторону. Скрепленные кровью уста, наверное, впервые за долгое время были разомкнуты:       — Ш-ш-шиво-о-ой! — хрипло выдохнула незнакомка и вытянув руки, неловко двинулась на Коленьку.       — Ш-ш-шиво-о-ой! — клокотало в давно пересохшем горле.       Пролесок словно ожил: сотни, нет, тысячи голосов окружили Гоголя. Твердили все на разный лад одно: «Живой!».       Застыв от страха, Гоголь смотрел, как медленно приближается к нему нечисть. Опустив глаза вниз, Николай давится воздухом: белое платье женщины в районе подола испачкано коричневыми пятнами крови. Да что там, подола уж нет: лохмотья, некогда роскошного одеяния не скрывают изрезанных до костей ног. Каждый шаг оборачивается для слепой тысячей травинок, со стальным свистом рассекающих и без того израненную плоть.       Прямо на Гоголевских глазах особенно широкая травинка срезает пласт плоти, обнажая розовую кость. Тошнота подкатила к юношескому горлу и одновременно с этим, сошло на нет оцепенение. Сделав шаг назад, писарь с ужасом ощущает, как вокруг его туловища смыкаются когтистые руки-лапы.       — Ж-живой! — шероховатый язык проходится по открытой шее писателя, сдирая кожу.       Николай кричит и силится вырваться из стальной хватки. На его крик, словно мухи на падаль, из-за чахлых деревцев таким же медленным походняком идут мужчины, женщины. Все одеты по-разному, можно различить сословие, и даже историческую эпоху: казалось ли, иль в самом деле, несколько из людей были в римских тогах? И старые, и молодые, они переваливались с бока на бок, шли на голос Николая. Самым страшным сходством были пустые глазницы.       — Ж-живой! — урчит голос, писаря обдает зловонным дыханием, кружится голова, кажется, что вцепившиеся в него лапы вот-вот превратят ребра в труху.       Они, словно изогнутые рога и шипы Черного всадника, проткнут сорочку и жилет, вылезут наружу острозаточенными белыми когтями, забирая жизнь у своего владельца и отдавая еще теплое тело на прокорм тварям. Может, Николай и не успеет умереть до того мига, как голодные челюсти сожмутся на его горле?       Прозрачные глаза закатываются до белков, трепещут черные ресницы. Писарь не видит, как испуганно разинув рты с черными языками, давно мертвые и не нашедшие покоя осыпаются прахом под прикосновениями черного дыма. Острые когти твари оставляют на худом теле кровавые глубокие царапины, ее странное марево не убивает, но, как и несколько минут назад, подобно ему же, лижет. Обугливается шкура зверя, визжит и отшвыривает он от себя Николеньку.       Хрипло дышит юноша, не зная, за что хвататься, за раны на шее или на груди, и то и то болит. Одно хорошо — высокая трава мягко принимает в свои объятия писаря, будто со всего размаху рухнул на хорошо взбитую пуховую перину, настолько неощутимым выдалось падение.       Разом навалилась усталость.       «Возможно ли потерять сознание, будучи уже без памяти лежащим на полу церкви?» — затухающим зрением Николай видит, как черный дым уплотняется и приобретает человеческие очертания.

V

      Немного людей собралось на прощании с молодым писарем из столицы. Наскоро вырытая яма гораздо глубже, чем обычно: будто лишняя глубина могилы остановит по-настоящему злобную силу, что может вырваться и устроить кровавое пиршество в и без того прореженной Диканьке.       Осеннее солнце нехотя показалось из-за облаков. И зачем выползло, спрашивается? Смеркаться уж время пришло! Что толку-то: не греет, урожая не даст, не заставит цвести яблони…       Лизавета Андреевна молча глотает слезы: вчера же был живым! Вчера еще держал беседу с Алексеем, правда, окончившуюся ссорой… даже с ней Николай Васильевич не попрощался, а ныне с милым Коленькой прощается она… Тяжесть на сердце — невыносимая, тянет вниз в желании сгорбиться.       Неподалеку стоит доктор Бомгарт. Неказистый, полноватый мужичок, то и дело, стаскивает с покрасневшей переносицы очки, протирает полой своего камзола, хлюпает распухшим красным носом. Горилка ли, слезы ли причина — не понять. Но горевал доктор по-настоящему.       Комкал в широких ладонях шапку Яким. Как же так, барин! «Что же я вашей матушке скажу? А сестрам? Барин, барин!» — причитал мужик, глотая соленые слезы. Странный, книжки жжет, да запивает неудачи вином, но любимый барин! А молодой-то какой! Горе, горе!       Стоял напротив крепостного Вакула. Кузнец смотрел на опускаемый гроб строго, осуждающе, вона как, желваки ходят!       Где-то вдалеке обретался отец Варфоломей. Недоволен был священнослужитель: Лизавета Данишевская, со слезами, упросила-таки разрешения похоронить на освященной земле.       — Меня пусть в глухом месте захоронят, но пусть Коленька в церковной земле покоится, умоляю! — молила молодая графиня, стоя на коленях пред священником.       Дрогнуло сердце у батюшки, не каменное же. Вот и вырыли могилку писарю в отдалении от остальных захоронений, но на освещенной земле.       Данишевская стянула с руки перчатку, и не чураясь грязи, загребла щедрую горсть сырой земли. Звонко ударились комья о крышку гроба, да скатились вниз. За ней последовал и доктор Бомгарт. Громко ударилась о дерево земля с рук Якима. Не горсть, а небольшая горка с шумом ухнула вниз — то Вакула простился со странным писарем. Щепоть от господина Бинха, горсть от Тесака. Вот и все прощание. Солнце, словно чувствуя неуместность, скрылось за тяжелыми тучами. Заморосило.       — Закапывайте! — безмолвные проводы разрушил голос Александра Христофоровича.       Два худощавых мужика, недобро зыркая то на полицейского, то на последнее пристанище Гоголя, взялись за лопаты.       — Идемте, Елизавета Андреевна, — позвал графиню Бомгарт. — Супруг ваш за вами приехал, — кивком подбородка мужчина показал на возвышающуюся вдалеке фигуру всадника. Чуть позади обреталась кобылка Данишевской.       Девушка кивнула и промакивая глаза кружевным платком направилась в сторону ожидающего ее супруга.       Как вырос невысокий холмик из влажной земли, один из мужиков воткнул в еще не слежавшуюся землю на скорую руку сколоченный крест. По-хорошему ни креста, ни тем паче таблички с именем нехристю этому не полагалось. Тьфу на него, свят-свят!       Начало быстро темнеть.

VI

      — К-кто ты? — хрипел Николай, ощущая ледяную руку на своем запястье.       Слабость в ногах, перед глазами марево, голова кружится, дышать тяжко…       Ничего не говорил человек, ведущий за собой Гоголя. Порой писарю казалось, что видит он знакомую крылатку. Свою же.       Один и тот же пейзаж: редкий лес, теряющий свои очертания не столько от расфокусированного взгляда Николеньки, сколько от белого марева. Оно клубилось и не давало разглядеть что впереди. Вязкое, будто патока; ледяное, как самая жестокая вьюга — преодолеть его казалось невозможным. Каждый шаг давался Гоголю все труднее и труднее. Он задыхался, на лбу, несмотря на царящий вокруг холод выступила горячечная испарина.       — Кто ты? — повторил свой вопрос писарь, едва-едва переставляя ноги.       Его спаситель остался все так же безмолвен, лишь ускорил свой шаг. Со стоном юноша был вынужден поторопиться, чтобы не рухнуть на землю — незнакомец по-прежнему, до синяков, крепко сжимал его запястье.       Как и в прошлый раз, лес окончился внезапно. Николай, готовый вот-вот потерять сознание от нехватки воздуха, оказался на берегу зловонного озера. Не вода, но смола испускала настолько жуткий дух, что стоило порадоваться тому, что легкие горят огнем. Но ни радоваться, ни чего другого писарю не хотелось.       Черные волны накатывали на каменистый берег, изредка с глубины поднимались разбитые лодки, искореженные ветви деревьев. Все дымилось, будто щедрая рука опрокинула чан с кислотой. Ледяные пальцы разжались вокруг юношеского запястья, и Николай Васильевич прижал к груди онемевшую руку. А странный провожатый тем временем обернулся.       Испуганный вскрик, больше похожий на хриплое «Кар-р!» раздался на берегу.       Светлые глаза Гоголя были распахнуты в ужасе: напротив него стоял он же! Но какой! Провалы пустых глазниц, юное лицо, испещренное трещинами, будто старая фарфоровая маска. Все тело окружала черная дымка. Она закручивалась в невообразимые спирали, касалась застывшего на месте Николая Васильевича, обволакивала и была… теплой?       — Времени совсем не осталось, — не размыкая губ, произнес его двойник.       Над головой раздался страшный шум: будто некто рубил топором древесину. Стук повторился и казался такой громкости, что Гоголь отмер и прижал ладони к ушам. Не сводя глаз со своей гротескной копии, тем не менее, он поменялся местами. Теперь он стоял у самой кромки черной густой воды. Легкие заполнило зловоние. Пара лопнувших по близости пузырей, окатили писаря едкой жидкостью, заставив дернуться в сторону.       — КТО ТЫ?! — последние крохи воздуха юноша потратил на вопрос.       Шум над головой изменился: скрип проржавевших гвоздей, неохотно покидающих свое место.       — Твоя Тьма, мальчик, — двойник оказался с ним лицом к лицу с царапающим горло Гоголем. Ледяные ладони касаются часто-часто сокращающейся груди и в следующий миг Николенька летит прямо в кислоту.       Истошный крик вырывается из глотки писаря, в рот забивается мокрая земля напополам с холодным осенним воздухом.       Одна пара рук вытаскивает Николая Васильевича из расколошмаченного в щепу гроба. Не осознающий, где оказался, юноша конвульсивно дергается, отбивается от рук принявшего его Якима, хрипло кричит и не узнает окружающих его людей. Кажется, находясь в гробу, писарь слегка тронулся рассудком.       Яков Петрович Гуро, наблюдающий эту сцену, как и отряд жандармов, идет прямо к беснующемуся в хватке крепостного юноше. Взглядом приказав Якиму разжать руки, дознаватель ловит готового сорваться в бег Гоголя.       Хрипящий мальчишка с силой впивается пальцами в алое сукно, рычит.       — Ну, полноте, Николай Васильевич, несколько часов в гробу, будучи в состоянии lethargía и вы уже готовы распрощаться со своим рассудком? — по-доброму ухмыляется Яков Петрович, впрочем, совершенно не добро сверля взглядом посеревшего Бинха.       Заслышав знакомый голос, Николенька постепенно затихает. Дыхание выравнивается, холодный нос тычется Гуро куда-то в район нижней челюсти. Глубоко вдыхая терпкий запах горьких трав, кофе и еще чего-то, щекочущего нос, молодой человек замирает в объятиях.       — Я-яков Петрович? — севшим голосом спрашивает Гоголь. Глаза крепко зажмурены.       — А кто ж еще? Черный всадник? — хмыкает дознаватель.       Николай осторожно открывает глаза. Щегольское алое пальто, серый воротник и тонкие губы, сложенные в приветливую полуулыбку.       — Я-я-яко-о-ов Петро-о-ович! — тянет Гоголь, давая волю слезам.       Страх покидает его, уступая место радости и неверию. Живой! Стоит прямо перед ним!       — Напугали же вы нас, голубчик, напугали, — молвит Гуро, гладя содрогающуюся в рыданиях тонкую спину.       Первый шаг сделан: Темный, хоть сам и не подозревает, инициирован. Шаг второй: наведаться в гости к чете Данишевских.