Струны

Я не любила кабинет музыки.

Всегда приторно-сладкий запах старости и душной серой сырости. Болотно-коричневые подгнившие корни неизвестных мне растений, которые поливают из заплесневевшей ядовито-оранжевой детской лейки на каждой перемене. Раздражающий подъездно-зеленый цвет краски на стене, возможно, одолженной у консьержки в нашей сталинской застройке. Психоделические мятые рисунки маленькой личинки учительницы, висящие где только можно, кроме разве что наших измученных грустных лиц и расстроенного пианино. Древний коричневый от грязи линолеум, отходящий от пола волнами, эдакое море в домашних условиях, и мы, как Иисус, ходим по его поверхности, жаль из воды снотворное не можем сделать, чтобы покончить с этим жалким дерьмом, я про наше существование. Липкие желтые, как моча, парты, разрисованные волосатыми хуями и признаниями в любви, наверно, это процесс образования очередной парочки, которая распадется через дня два. Выцвевшие блеклые портреты знаменитых музыкантов и композиторов, фамилии которых я повторяю каждый чёртов урок, но все равно забываю. И, конечно, гвоздь программы — белое облезлое пианино, которое мучает учительница каждый день. Пианино, которое своим невыносимым скрипучим скрежетом разрушало мой мозг. Я была одна. С грязной ржавой вилкой из вонючей столовой. И пианино. Я даже подумать не могла, что отрывать клавиши может быть так легко. Как будто крошу кости.

Я раздроблю твои хрупкие ломкие ребра, Я поиграюсь с твоим нежным ещё бьющимся сердцем, И ты возжелаешь эту кровавую мелодию, И ты возненавидишь этот расстроенный избитый несчастный инструмент.