Герой для героини

— Ты проиграла, Леди Баг. Почему?.. Я же так верил в тебя! — на глазах Адриана выступили черные, густые слезы, которые медленно, но верно заполняли собой пространство. Не стекали по щекам, нет — плыли по воздуху, застилали глаза девушке, и она явственно чувствовала их горечь, их разъедающую силу разочарования. — Маринетт. Так… ты и есть… Леди Баг?.. Ха. Самая бесполезная девчонка в классе. Теперь все встало на свои места. Я совершенно не удивлён тому, что ТЫ проиграла. Прощай, ничтожество. — махнул рукой этот страшный Адриан, его уродливая проекция, сотканная из страха, оставляя девушку захлебываться его злыми слезами. *** — НЕТ, АДРИАН, ПРОШУ, НЕ УХОДИ! — Маринетт снова упала с кровати. И снова ей стоило больших трудов замазать круги под глазами тональным кремом. Маленькая Тикки никак не может узнать, что происходит с её хозяйкой — девушка угрюмо отмалчивается. В школе Маринетт косячит в два раза интенсивнее, разбивая все свои предыдущие рекорды. За один только день её вызывали к директору трижды: два раза — за сон на уроке, один — за разговор с сумкой. В конце концов месье Дамокл попросту отправил девушку к школьному психологу, но мадам лишь развела руками, мол, ночные кошмары — нередкий гость среди множества проблем подростков. — Самый верный выход из этой ситуации — попробовать избавиться от своего страха, Маринетт Дюпен-Чен. Большего, увы, посоветовать не могу. Снотворные таблетки в твоем возрасте очень вредны. — это всё, что услышала сонная школьница. Конечно, мадам психолог продолжала что-то говорить о страшилках на ночь, но Мари уже не слушала. Избавиться от страха?.. Как?.. Она никогда не откроет свою тайну Адриану. Никому не откроет! Единственный выход — победить Бражника?.. Не разочаровать плаксивого «темного Адриана»?.. Но он далеко не самого приятного мнения о ней. «Бесполезная», «слабая», «жалкая». Даже просто «никакая». Маринетт отпустили домой отсыпаться. В состоянии несостояния она была, как ходячий пожар: уснула на коленях у Али, заплела косички Натаниэлю, чуть не упала с лестницы и не свалила Роуз, а под конец чуть не достала Тикки посреди урока вместо ручки, благо предприимчивая квами больно цапнула её за палец. Этот сон мучил её уже около недели. Но если первое время она храбро держалась, убеждала Тикки, что всё хорошо, то теперь недосып ясно сказался на ней. Как выразился бы любой романтичный поэт: «Она начала увядать.» Розовые щечки осунулись, блеск из глаз практически пропал. Будто бы червь-паразит точил изнутри юную героиню. Тикки видела это и, прежде чем Маринетт легла спать, вернувшись из школы, с грустью проговорила ей на ушко: — Маринетт… прости. Если ты не сможешь справиться с этим — нам придется… Я очень привязалась к тебе, ты же знаешь!.. Но сейчас ты — словно и не ты вовсе. Маринетт?.. — но девушка уже спала, сжавшись в комок от страха, теперь уже реального — подвести Тикки. Подвести своего Кота Нуара, своего сильного напарника, которого наверняка не ломают ночные кошмары пополам с неуверенностью. Подвести весь Париж из-за СВОИХ проблем. *** -… мне так жалко Маринетт. — уловил сквозь медитацию чуткий слух Луки. Это имя он ещё не научился пропускать мимо ушей так же легко, как монотонное бормотание Джулики или резкий голос матери, которая, видимо, не особо желала слушать сестренку. — Мне это не интересно, юнга! Как видишь, я надраиваю палубу, и ОЧЕНЬ советую тебе делать то же самое, если не хочешь пойти на корм акулам, ахаха! Смотри, не сдвинь нагромождение аппаратуры, я тебе за это лично руки оторву, юная леди!.. — каким-то немыслимым образом Анарка мыла полы, не убирая при этом дорогого сердцу мусора. Конечно. Для неё Маринетт лишь бестолковая девчушка, уничтожающая её любимый беспорядок. Но Лука — не его мать. Лука видит эту девушку более глубоко, просто потому что хочет видеть. — Эй, Джули, — мягко позвал он сестру, зная, что она услышит, ведь хороший слух, как семейная реликвия, достался и ей. — Что случилось с Маринетт? Он слушал спокойно, не перебивая, иногда неуловимо ускользая от сестры в мир своих глубоких раздумий. Не станет эта впечатлительная и милая девушка смотреть ужасы на ночь. Не в её духе, ведь так? Значит, её душа в терзаниях, что куда страшнее воздушного красного шарика. Закинув за спину небольшой рюкзак с эмблемой группы «Linkin park», Лука неспешно вышел по крепкой доске на берег. — Куда это ты собрался на ночь глядя, старший помощник? — неугомонная женщина уперла руки в бока, глядя на сына сквозь сползшие на кончик носа очки. — Немного прогуляюсь, мама. Не беспокойся и. — если бы кто-то хорошо знал Луку, то заметил бы, как в его глазах мелькнули огни глубокой печали. -… спи спокойно. Анарка скептически посмотрела на часы. В такое время суток гулять по улице мог только законченный псих, романтик или, конечно же, её сын. На самом деле он редко изъявлял желание куда-либо отправиться — его вполне устраивало мерное покачивание волн. Но если вдруг ему в голову забрела мысль прогуляться ночью по затемненным переулкам Парижа, она не сможет препятствовать этому. Лука всё равно уйдет. Несмотря на буйный характер матери, ни один из её детей открыто в конфликт не вступал. Не по годам спокойные, рассудительные, умеющие слушать… и всё равно поступающие по-своему. Некогда эта показушная «покладистость» очень нравилась ей в том мужчине… Задумавшись о своем золотом прошлом, Анарка не заметила, когда Лука успел скрыться из виду. Но это уже не беспокоило. Морально сын, возможно, взрослее её самой. *** Пекарня отца Маринетт, месье Томаса Дюпена, работала допоздна, но когда Лука решил «погулять», в городе огней спали даже сами огни. Все они, казалось бы, погрузились в колыбельки матушки-ночи, стали тише, чтобы не мешать спать мирным парижанам. Родители девушки сладко спали, когда незваный гость карабкался на крышу их дома, тихо и медленно, чтобы не вызвать ненужных мыслей и внезапно проснувшихся жителей. Он не обращал внимания на усталость, на саднящие ладони, не привыкшие к импровизированному скалолазанию. Его внимания добилось только беспокойное сопение. Знакомое беспокойное сопение. У Маринетт просыпается эта привычка, когда она напряжена. Некогда он успел это заметить и взял на вооружение, чтобы больше не беспокоить её понапрасну и вовремя уводить разговор в более приятное русло. Лука забрался на крышу, откуда небольшой люк вел в комнату девушки. Едва он спустился по крепким ступенькам, как ему в нос ударил этот запах — её запах. Персики, лак для ногтей, новомодный парфюм, чьей рекламой был увешан весь интернет, свежая выпечка, новая бумага. Он позволил себе слегка насладиться этим, немного осмотреться, просто для себя. Его привлекли её эскизы — простые, сотворенные с любовью. Её привязанность к розовому цвету, легкая неряшливость (маме бы понравилось), мягкий ковер (с удовольствием бы посидел с ней), компьютерная приставка (какая она разносторонняя), мириады маленьких ящичков, многие из которых были закрыты на замок (ммм, секретики) и… фотографии Адриана Агреста. От чего-то сердце неприятно кольнуло. Но Лука быстро взял себя в руки. У каждого творческого человека есть свой очаг вдохновения. И пусть у Маринетт им будет Адриан. Он повернулся к её кровати. Никогда не видел спящую девушку, да и вообще спящего человека. У него не было резона подглядывать за сестрой или тем более мамой. На ночевку никто не оставался, и он сам был не ходок по гостям или походам, хотя звали. Но сейчас главное не это. Главное — Маринетт, её беспокойства. Она спала, крепко вцепившись в одеяло. Само лицо выдавало напряжение, дрожали на ресницах слезы, готовые сорваться в любой момент. Под глазами залегли темные тени, явный признак недосыпа, а дыхание звучало сбивчиво, испуганно. — Что же такое сидит на твоих плечах?.. — прошептал Лука, поглаживая широкой ладонью её волосы. Он не боялся, что она проснется. Куда больше он боялся, что она не проснется. Но его мысли о Маринетт были прерваны зашевелившимся рюкзаком. Маленький шарик света легко расстегнул молнию изнутри и вылетел, остановившись напротив глаз своего хозяина, уперев лапки в бока, как это недавно делала мама. Сам по себе он напоминал круглого жучка со светящимся животиком. Его черные блестящие глаза отливали неподдельным беспокойством. Он знал, что Лука, несмотря на весь свой немалый ум безрассуден, и считал себя голосом его рассудка. И этот «голос рассудка», маленький квами-светлячок носил имя Реви. — Ты рискуешь! Рискуешь! Мы совсем не обязаны проникать в её сон! — тихо пищал комочек света, поджимая усики от страха. — Мы ведь ещё ни разу этого не делали с другими людьми… А тебе почти ничего не снится! Лука, Лука, Лука, а если не выйдет? А если мы заблудимся? А если… если эта спящая леди запомнит нас? — Если не попробуем, то и не узнаем. Я лишь хочу помочь ей… смотри, Реви, смотри, ей плохо… она совсем измучилась. — И ты готов рискнуть нашей тайной ради неё? — светлячок с грустью посмотрел вниз. Он вдруг вспомнил свою первую встречу с Лукой, когда ещё совсем маленький мальчик нашел в воде старинную шкатулку, странным образом не тонущую. Тогда он был таким восторженным ребенком… Они отправлялись в его детские фантазии, смотрели яркие сны… а потом Лука стал Лукой. Его сны больше не были такими яркими. Они скорее напоминали гитарные струны — прямые, длинные, холодные. Иногда Лука предлагал ему сыграть. Но гитара для квами оказалась слишком тяжела и непонятна. Так светлячок лишился своей радости — снов — вместе с тем ребенком. Первое время он плакал, не хотел есть, хотя его хозяин оставался таким же добрым, кормил его любимыми конфетами, грел и часто делился своими мыслями. Считал другом. Не хотел принимать тот факт, что сила управлять снами дана ему не просто так. Большая сила — большая ответственность. Не для свободолюбивого Луки. Квами некуда было деться. А юноша просто не знал, где находится человек, потерявший шкатулку. И не был против, чтобы «маленькое солнышко» (прозвище, данное в детстве) осталось у него. И светлячок смирился. Сидел в интернете, кушал конфеты, слушал, как красиво играет Лука и всё больше привязывался к мальчишке… Но теперь, когда его хозяин вдруг решил использовать силу, стало страшно. — Прости… Я не герой для миллионов, мне этого не нужно, но, пожалуйста, пусть я побуду героем для одной единственной девушки. Ты поможешь мне, Реви? — Лука отодвинул край серой толстовки, в свете маленького светлячка блеснул круглый брелок, прикрепленный к телефону, который, естественно, был гораздо старше самого телефона. «Белое золото» — сказал бы знаток дела, ювелир. «Блестяшка!» — воскликнул когда-то маленький Лука Куффен. Пять умело выточенных искр вокруг ровной квадратной дырочки. Невооруженным глазом камень чудес напоминал китайскую монету. Луке нравилась эта простота в баснословном сокровище. Реви посмотрел на спящую Маринетт, затем — на хозяина. И вздохнул: — Только пообещай мне, пожалуйста… Что поговоришь обо мне с одним из героев при возможности. Лука улыбнулся своему маленькому другу. А светлячок впервые за много лет улыбнулся Луке. Его хозяин держит слово. — Освети путь, Реви. — прошептал герой. Его трансформация не была похожа на радужное представление. Просто брелок-монетка, с которой Реви соединился, окрасила пять искр в сияющий золотой и… Лука Куффен исчез. *** -… ты бесполезная, Леди Баг… Париж обречен из-за тебя… — лил свои живые слезы-чернила Адриан из сна. И девушка не могла не плакать вместе с ним — так ей было страшно и больно. Этот сон ничуть не менялся. Мари отчаялась молить это чудовище в обличье Адриана прекратить убивать её словами снова и снова. Она заметила, что омерзительных густых слез становится всё больше и больше, они топят её, заставляют захлебываться. И она, ослабшая, усталая, полностью выжатая медленно падает вниз, сквозь пол, подальше от этого страха… Но упасть ей не дают сильные руки. Сквозь слипшиеся ресницы Мари увидела свет. Не тот, который бывает от жаркого всесильного солнца. Он напоминал свет маленького фонарика. И этого фонарика хватило, чтобы прогнать внезапно растекшийся грязью кошмар. Чудовище, вовсе не Адриан, с испуганным визгом поспешило скрыться, оставив после себя мириады белых бабочек, свободных, легких. Стало так тихо. Так светло и уютно. А до боли знакомый голос спросил у неё: — Куда ты хочешь отправиться, Маринетт? — она наконец обернулась, чтобы увидеть своего спасителя, своего героя, но… на неё из пустоты смотрели лишь смешливые бирюзовые глаза. Пустота совершенно не пугала Маринетт, ведь она светилась, она грела, успокаивала. — Я… хочу… чтобы не было страшно. — несмело прошептала девушка. И с радостью приняла объятия теплого света, когда тот протянул к ней свои руки-лучи. Она видела лучшие торты своего папы… поле из лиловых ирисов… своих друзей, наряжающихся на выпускной бал… а ещё почему-то она видела в небе длинные струны путей самолетов. Они дергались под чьими-то невидимыми умелыми пальцами, создавали мелодию, убаюкивали её до тех самых пор, когда она совершенно забылась… Отключила свои мысли и просто приняла прекрасный сон, как подарок на День рождения. *** Едва последняя искорка потеряла свою позолоту, Лука вернулся в темную комнату Маринетт. Всё находилось на своих местах, даже брелок с телефоном по-прежнему лежал в кармане обладателя квами-светлячка. И только Маринетт Дюпен-Чен больше не мучалась. Во сне она улыбалась, обнимала одеяло, как совсем недавно обнимала… — Лука… — Реви поднял свои сонные глазки-бусинки. — Нам пора уже, иначе твоя мама будет волноваться. Да и родители девочки не так тебя поймут. Юноша оценил юмор своего квами, подставляя тому рюкзак. Когда и маленький светлячок, уставший от давно забытой работы, мирно засопел, Лука, прежде чем покинуть комнату Маринетт, оставил на её щеке невесомый поцелуй. — Пока я жив, никто тебя не обидит. Спи спокойно, моя… Леди Баг.