Картина художника

***

Он был воплощением Эрота*, настоящим порождением темной ночи и светлого дня, ходячим олицетворением красоты и утонченности, рациональности и чёрствости. Он мог управлять сердцем и волей людей, но он управлял им. Такао, скрипнул зубами и выдохнул, чувствуя, что ещё мгновение и тонкая эмаль растрескается и раскрошится, и тогда осядет на языке горькой полынью. - Здесь не занято? – Чувство порабощения накапливалось, давило где-то под рёбрами, и казалось орган, который качает кровь, перестает выполнять свою функцию. Не стучит в груди. Всего лишь минуту. Мидорима поднимает взгляд от книги, смотрит, и не узнает, кивает головой. - Ох, спасибо, - у Такао голос совсем не хриплый, это слова, будто оживают во рту, царапают нёбо колкими выпуклостями букв. – Как тебя зовут? Я Казунари Такао, первокурсник, совсем тут недавно. – Он говорит и говорит, без умолку, садится рядом и смотрит, впитывает и запоминает. Сегодня Мидорима в золотисто-коричневым пальто. Двубортное с вытянутыми рукавами и чёрными пуговицами, оно было расстёгнуто и накинуто поверх плеч. Выутюженные брюки, и кристально-белая рубашка, подчеркивает спортивную фигуру парня, и, кажется, один из богов всё-таки спустился к нему. Мидорима почти не реагирует, только иногда переворачивает страницу.

***

- Шин-чан! – Такао вырывается маленьким вихрем через соперников и кидает пас Мидориме, кроссовки скрипят по площадке и мяч летит в одном направлении. К нему. И всегда только к нему. Но Мидорима этого уже не помнит. И никогда не вспомнит. Такао прикрывает глаза, буквально чувствуя себя мячом в его руках, чувствуя, как Мидорима обхватывает кистью левой руки оранжевый бок синтетической кожи и резины, как его длинные пальцы обхватывают сферическую форму, и подушечки пальцев прикасаются к черным вставкам, ощущая шероховатую поверхность мяча. Это слишком. Слишком - видеть, как он легко, в одном слитном движении подкидывает мяч, и тот летит точно в центр кольца, будто стрела, которая попадает прямо в сердце Такао. Словно, Мидорима чёртов купидон. И Такао злится на него, на себя, на мир вокруг, на линию в шесть метров и двадцать пять сантиметров, но также знает, что даже линия, вынесенная и начерченная краской на площадке НБА, не остановит Мидориму, и злость уходит. Рассеивается по пыльной площадке, заплетается в чёрные шнурки кроссовок и оплетает змеей ноги, ведь знает, что вернётся и укусит. - Трёхочковый! – Ребята вокруг кричат и радостно хлопают, подпрыгивают и кружат возле Мидоримы, ведь это их победа, но Такао только смотрит и не подходит. Ни сейчас, ни потом. И поэтому к нему подходит сам Мидорима, как и тогда, равнодушно и по-деловому. Такао хмыкает про себя, ведь он помнит. В душной раздевалке почти не протолкнутся, парни мельтешат почти рядом, но неосознанно обходят Мидориму и тот стоит рядом, только руку протяни, окружён в маленький ореол свободы. - Как тебя зовут? – Голос у него спокойный и лёгкий, так словно не он только что бегал по площадке четыре четверти*. - Такао Казунари. - Вот что, Такао Казунари, с сегодняшнего дня, пасы поддаешь только мне. – Мидорима кивает утвердительно и почти разворачивается уходить, но замирает. - И да, у меня есть ещё вопрос, вот что. Такао удивлённо поднимает на него взгляд. - Что еще за Шин-чан? – Мидорима недоверчиво смотрит на парня и хмурит брови. Его баскетбольная майка, зелёная как яблоко, мокрая от пота, липнет к телу. И Такао не может сосредоточиться ни на чём другом, ведь уже знает, что будет делать вечером. Будет вспоминать его таким, как сейчас, золотым миражом, таким ярким, что отпечатался на сетчатке глаз. Зелёными всполохами и тёмными разводами. Такао прикрывает глаза и считает до семи. Сегодня только семь.

***

Сердечное чувство почти опаляет, когда через несколько дней они сталкиваются в сувенирном магазинчике. И на этот раз абсолютно случайно. Такао удивлённо выдыхает и замирает среди безделушек, прячется среди замысловатых котов и кукол, разрисованных панелей и диковинных предметов, у которых, как подозревал Такао, нет даже настоящего названия. Мидорима проходит вдоль разных товаров и останавливается возле зонтика вагаса. Протягивает руку к бумажному зонтику и коротким движением очерчивает символ единства, которое сочетало в себе бамбук, бумагу васи и дерево, провёл пальцами по точно выверенной длине бамбуковых рёбер, по бумаге, обработанной соком хурмы, так, что кажется, на пальцах у него осталось мягкое ощущение. Он улыбается короткой улыбкой, почти одними уголками губ, но Такао замечает её. Запоминает. И расслабляется, не замечая для себя, что выходит из своего укрытия, чтоб увидеть ближе, рассмотреть. - Добрый день, - Такао вздрагивает от его голоса. – Вы не поможете выбрать майгаса*? - Ох, я не продавец, - Такао видит, как расстраивается Мидорима и не сдерживается, - но могу помочь, если хотите. Мидорима жмурится, рассматривая парня и затем неуверенно кивает. - Если вас не затруднит. – Он вытягивает один зонтик и раскрывает его. Вертит, крутит, и спицы, словно поют, чертят в воздухе тонкую ноту. - Танец ведь традиционный или с нотками современности? – Такао добавляется хитринку в голосе, но Мидорима не ведётся, только хмыкает и пожимает плечами. - Не думаю, что это нужно знать незнакомцу, вот что. - Это для того, что бы понять, какой подобрать, но, если не хотите говорить, то - Такао просматривает зонтики и видит один вариант. - Я думаю, подойдёт такой, с зелёной вставкой, – он протягивает руку, и они соприкасаются пальцами, всего одно мгновение, но Мидорима дёргается, как от удара, неловко отступает назад и натыкается спиной на фарфоровую статуэтку. Она гулко бьётся, и, кажется, это разбилось сердце, и совсем не у статуэтки. Такао поднимает руки в извиняющем жесте и сглатывает вязкую слюну. Неприятно, больно. – Прости, - и сбегает, только колокольчик на входных дверях магазинчика неприятно звякает. Такао радуется, что Мидорима все забудет. И радость длится совсем немного.

***

- Ты меня, что преследуешь? – Такао удивлённо вскидывает голову. Мидорима возвышается над ним, грозно и холодно, в его левой руке сжата тетрадка, её листы жёлтые и исписанные, белая обложка с золотистой оберткой, немного скрученная от частого использования. - Я, наверное, что-то упустил? – Такао хмурится, он не видел Мидориму, с того злополучного момента с зонтиком почти месяц. И он даже сам почти забыл. Свою зависимость. Они вместе в парке, и стоят близко к друг другу, так что Такао чувствует его запах. Ветер вокруг них гоняет опавшие листья, они стелятся плотным шаром под ноги. Мидорима показывает ему тетрадку, но не даёт в руки, а словно машет её. - Я каждый вечер все записываю, - последнее слово он говорит так, что у Такао что-то ёкает внутри. Ну конечно, это ж Шин-чан, палитра логики и сдержанности. - И каждое, следующее утро я её читаю, - он говорит короткими фразами, и каждое слово делает больнее. – И тебя в этих строках слишком много. - Я надеюсь, там написано, что-то хорошее? – Такао выдавливает нервный смешок. - Я бы сказал - для таких как ты, - Мидорима одним движением левой руки поправляет очки, - есть запрет на преследования. Мне может обратиться в полицию? - Да иди ты! – Такао зло подскакивает на месте. – И заметь на этот раз не я тебя искал! Такао разворачивается и почти бежит, почти, и уже не видит, как движется Мидорима в его сторону. То ли удержать, то ли отпустить.

***

Он находит его тем же вечером, Такао сидит возле маленького ручейка, вода журчит и плещется о камни. Он слушает и внимает природе и солнцу, подставляет лицо горячим лучам и вдыхает воздух. Эфир тишины убаюканный ветром, почти скрывает шаги. - Чего тебе? – Такао зло шипит, но глаза не открывает. Знает. Мидорима присаживается рядом. - В этой тетрадке слишком много тебя, слишком, - Мидорима запинается. – Я даже могу предположить, где ты будешь. – Такао приоткрывает один глаз и подсматривает за парнем, тот сжимает губы в тонкую линию. – Это место на восемнадцатой странице, - его руки сжимают тетрадку, и он неловко подвигает её к Такао. Такао выдыхает и берёт её в руки, смотрит долго и открывает на случайной странице, строчки плывут в глазах, но он вылавливает с текста пару строк – «У него глаза, как у ястреба, вот что. Зоркие и яркие. Он слишком выделяется на фоне другие. Его много. Его мало». - Ух, - Такао смеётся. – Это, похоже, что мне нужно вызывать полицию. Мидорима хмурится, но придвигается ближе. - Такао, я тебя не помню. И никогда не запомню, вот что. – Мидорима прикасается к Такао, аккуратно и почти невесомо. - Но, я делаю записи. Все что происходит со мной, все происходит возле тебя, этот месяц, – он запинается. – Был не таким, он был безликим, - бумага в руках Такао будто жгла ладони, крошилась в серый пепел на подушечках пальцев. - Я не могу любить вот что. Я так думаю. Но я хочу попробовать, как это. С тобой.

***

Он старается, он правда старается и верит. Но это тяжело когда, его Вселенная просыпается рядом и дёргается в ужасе. Каждое утро. Каждое чёртовое утро Мидорима распахивает глаза, щурится и тянется к прикроватной тумбочке, где на ней лежит исписанная тетрадка. И читает. Потрёпанную временем и каждый раз обновляемую. Такао иногда казалось, что она рассыплется в руках, превратится в серый пепел и исчезнет. И он будет свободным. Не Такао, а Мидорима. Но проходит некоторое время и Мидорима снова возвращается, всё тем же. Сильным, властным и главное беспрекословным. - Я в порядке. - Он целует Такао почти целомудренно. – Знаешь, - Мидорима машет тетрадкой, - я уже не так много записываю. Он кажется счастливым, но Такао почему-то не верит, он прикасается к своим губам, облизывает и кривится. У поцелуя почему-то вкус горький. И когда через несколько недель Мидорима звонит вечером и предупреждает, что не успевает из-за работы на рейс, Такао улыбается. Наконец спокойно, ведь Мидорима просто не знает, что тетрадка, та самая которую он утром так бережно сложил в рабочий портфель, пропала. Тетрадка, затёртая и старая, лежала на столике в ворохе книг, журналов и никому не нужных газет. С жёлтой бумагой, исписанными листами и белой обложкой с золотистой оберткой, немного скрученная от частого использования. Завтра Такао снова его увидит. В последний раз.

***

Он и правда устал, а любить можно и на расстоянии. Такао стоял в аэропорту в зоне прилёта, чтобы увидеть одним глазком, попрощаться. Среди мешанины людей разных национальностей, возрастов и понятий. И когда Такао заметил Мидориму, идущего сквозь толпу, стройного и такого красивого, почувствовал, почти в физическом плане, как сердце в груди стукнуло об рёбра и натянуло мягкие ткани. Стук-стук. Бестолковое сердце. Такао прижал руки к груди, считая шаги Мидоримы, вот-вот он должен пройти мимо. Мимо и навсегда. - Я думал хоть цветы будут, - Мидорима останавливается напротив Такао и смотрит придирчиво. Стук – стук. - А? – Такао смотрит и смотрит, но Мидорима никуда не исчезает, а стоит. Ждёт. Мидорима склоняет голову в бок. - Что даже не поцелуешь? У Такао наверное наваждение, глупое и бессовестное. Оно оседает где-то в животе, в районе пупка, ласкает горячими крыльями бабочек. - Такао, - Мидорима касается его сжатых рук, бережно и собственнически. И когда наваждение, не уходит, приходит осознание, правильное и такое уютное. - Как давно? - Такао даже не возмущается. - Это сейчас важно? - Нет.