Тридцать вырванных страниц

Их только перебросили из горячей точки, удушающе жаркой пустыни, раскалённой до бела, провонявшей насквозь порохом, кровью и гниющей плотью, высадили на территории базы недалеко от Нового Орлеана, спустили, словно псов с поводка, мол, свободны… Тридцать человек, измученных, израненых, почти сошедших с ума в песчаном аду, стояли на взлётной полосе, молча запрокинув лица к серому пасмурному небу, ловя пересохшими губами первые тяжёлые капли дождя. Первая война прошлась по Броку коваными сапогами, выбивая из него детскую наивность и веру в то, что всё делается ради свободы и равенства. Насмотрелся он, спасибо, сыт по самое горло. Нет равенства, нет свободы, нет правил и правды, нет порядка… только деньги и боль, когда на твоих руках гибнет товарищ. И тут все идеалы выбивает из головы грохотом выстрела совсем рядом, близко, почти что в твой висок — Брок сбил пробку с бутылки бренди и ополовинил её в три глотка, — ощущая жар и вонь пороховых газов, но на землю валишься, давясь кровью, не ты. Джек не пошёл в город, махнул рукой на прощанье, стребовав обещание не шалить и не ввязываться в приключения, после которых Брока придётся разыскивать с собаками по всем подворотням и борделям. Хотелось напиться, выбить из головы всю ту дурь, что варилась внутри черепной коробки долгие три месяца, когда они спали вполглаза, постоянно прислушиваясь, не убирая пальца с курка, убивали и умирали сами, даже возвращаясь живыми в расположение базы. Никто из них на самом деле не вернулся, все сгинули, сгнили, остались в песках. Брок не оглядывался по сторонам, не смотрел на шумную ряженую толпу вокруг. В голове всё ещё стрекотали пулемётные очереди, выкашивая и своих, и чужих… в голове набатом звучали крики сгорающих заживо… в голове ничего, кроме смерти, даже образ Стива, и тот вымело, истёрло, запрятало в самые недра, чтобы не пачкать всем тем дерьмом. — Ей, красавчик! — орали вслед подвыпившие девицы, потрясая голыми сиськами и десятком намотанных на тонкие шеи бус. Город шумел, жил, искрился праздничным пьяным многоголосьем. Городу было всё равно, что по его улицам бродили живые трупы, впитывая в себя яркие краски, почти сливаясь с веселящейся толпой, но пустые, выгоревшие изнутри под солнцем Ближнего Востока. Брок не искал компании, его не интересовали доступные женщины, вешающиеся на шею, стоит заказать красавицам по самому дешёвому коктейлю. Брок хотел забыться, отпустить самого себя, смыть оставшуюся во рту горечь, снова научиться во что-то верить. Брок хотел жить. Его ангел воевал, сражался за свою страну и за неё же и погиб, и Брок, по-малолетству не понимающий, что времена-то изменились, тоже мечтал приносить пользу, стоять на рубежах, защищать Родину от неведомого пока что зла. И он никак не ожидал, что зло окажется слишком близко и не там, в неведомом «где-то», а совсем рядом, за спиной, среди тех, кто отдаёт приказы. Не ожидал, что придётся поступаться совестью, собственным понятием о чести… потому что приказы не обсуждаются. А Брок так хотел хоть в чём-то быть близок к Стиву. В первом попавшемся баре первую рюмку наливали бесплатно, предлагали купить маску и поучаствовать в чём-то. Броку было не интересно, что происходило вокруг, не затем он выбрался в город. Не для того, чтобы, поддавшись какому-то странному ликованию, броситься в беснующуюся толпу ряженых. Брок пил, в какой-то момент позволил себя уговорить улыбчивой официантке и нацепил на лицо чёрную, без каких-либо украшений, обычную тканевую маску, закрепив её завязками на затылке, отмахнулся от связки бус и махнул рукой, прося принести ещё бутылку. С каждым глотком что-то оттаивало глубоко внутри, согревалось, наполняя душу непонятным теплом. Броку всюду виделись синие, как весеннее небо глаза, знакомая улыбка, широкий разворот плеч. Тряхнув головой, Брок сделал пару глотков и поднял голову, сталкиваясь взглядом… с НИМ. Такая же чёрная маска, тёмная футболка с неразборчивым принтом, но глаза, плечи, широкая массивная грудь, и даже улыбка совсем как… Подавившись очередным глотком, Брок пошатнулся, хватаясь за край стола. Незнакомец улыбнулся, поднялся с места и… он даже шёл точно так, что мог идти его Стив: широко, уверенно ступая, обходя разошедшихся посетителей. И протянутая ладонь была такая же широкая, как и весь он сам. — Стив, — представился он, и Брок поплыл. Он никогда не верил в совпадения, никогда не надеялся на мифическую случайность, но Стив был живым, горячим, как печка, и совершенно оглушительно правильным. Он прижимал Брока к стене, жёстко целуя, кусая губы, обжигая щёку колкой щетиной. Стив брал, не спрашивая разрешения, толком не растянув, жарко дышал, вылизывая доверчиво подставленную шею, хрипло смеялся, когда Брок лез обниматься, говорил, не в силах наговориться, изливая на Стива голодную отчаянную тоску по нему, пока силы не оставили, пока Брок не уплыл в желанную дымку забытья, растворяясь там без остатка. В комнате пахло спермой. Брок поёжился, натянул на себя влажную простыню. В голове шумело, но уже не стрёкотом пулемётов, тело приятно ныло, расслаблено тянуло мышцы. Брок помнил, что ему снился Стив, хорошо снился, жарко до съезжающих мозгов, до желания не просыпаться, потеряться где-то там. Стив снился… Скосив глаза, Брок глянул за светлый затылок, на завязки чёрной маски, на спину случайного любовника, который никак не мог быть его Стивом. Не та ширина плеч, нет родинки на шее, волосы явно высветлены и глаза, скорее всего, были совершенно другими. Пошатываясь, Брок прошёлся по комнате, собирая вещи. Ему было плохо. Нет, не так хреново, как обычно случалось от перепоя или отравления какой-то дрянью, когда желудок выкручивало в прямом смысле слова. Болело где-то в подреберье, мерзко, муторно тянуло, ныло, впрыскивая в кровь что-то горькое, тоскливо отчаянное, что хотелось выть и снова напиться. Брок никогда не был монахом, трахая всех, кто попадался в обозримом пространстве, не считая и не запоминая имена. Но с этим Стивом всё было вроде бы как-то не так, по-другому, будто бы они действительно… любили друг друга. Грызанув нижнюю губу, чтобы не взвыть от ужаса, отвращения к самому себе, Брок свернул в ближайший бар, под неодобрительным взглядом бармена выхлебал бутылку дрянной водки и взял ещё одну с собой, надеясь уже наконец сдохнуть. Одному богу было известно, как Брок добрался до базы, как миновал пропускной пункт, дополз до казармы, чтобы свалиться буквально на пороге их с Джеком комнаты. Весь мир будто подёрнулся серым. — Ну ты и поросёнок. Джек присел рядом, оттянул ворот его футболки, хмыкнул. Собравшись с последними силами, Брок подался вперёд, впечатался в Джека, навалился всем весом, придавливая к полу, глянул зло, отчаянно и лизнул сжатые в тонкую нитку губы. — Нет, — чётко ответил Роллинз, отпихивая друга в сторону. — Брезгуешь? — ощерился Брок, глотнул прямо из бутылки, допивая последнее. — Или не встаёт на такое дерьмо, как я? Ринулся вперёд, вновь наваливаясь на Джека, стараясь поймать его руки, губы, сделать хоть что-то, чтобы так не болело. — Нет, — снова рявкнул Джек, ударил в висок, избавляя от боли, хоть на время, за что Брок был даже благодарен. — Не хочу, чтобы наутро ты возненавидел меня и самого себя, друг, — услышал он, уплывая в темноту.