Кто?

Уже почти десять лет не Кёнигсберг остановился перед дверями приемной и проверил, в порядке ли одежда – предстоял трудный разговор. Практически дипломатические переговоры, потому что с Москвой. Одергивая полы пиджака, Карл Оттокар с тоской подумал, что раньше было проще. Нет, дипломатия всегда была дипломатией – сложной, запутанной, утомительной – и всегда казалась ему состязанием на лучший танец в раскаленных железных башмаках. Но до того как Берлин стал столицей все было куда прозрачнее: он был главнокомандующим для других городов и первым солдатом для своей страны. Пруссия был строг, но сердечен, с ним можно было говорить без обиняков. Он много требовал, но никогда не дистанцировался от него. Мог пошутить, не чурался пропустить вместе по кружечке пива или помахаться кулаками в шуточной борьбе. С ним не нужно было подбирать слова, как потом с Германом, и сносить постные мины, которые привык высмеивать… Что уж теперь об этом вспоминать? Калининград коротко резко выдохнул и вошел в приемную. Секретарь Москвы, крепкий мужчина явно военной выправки, тотчас его узнал и вспомнил, что ему назначено, но в кабинет не пустил – у столицы был какой-то важный телефонный разговор. Карл безропотно согласился подождать. Близилось его семисотлетие, и он во что бы то ни стало должен был попасть в этот день в Прагу. Конечно, он предусмотрел, что, может быть, в приемной придется ждать. И вообще все, что было в его силах. И, как мог, подготовил «поле боя». Во-первых, он мог поговорить с Москвой еще вчера – они виделись на мероприятии, устроенном для делегации из ГДР – но не стал. Столицу СССР там без конца дергали и увлекали в разговор, и его попытка была бы встречена с усталостью, а может, и раздражением. Сегодня же Арбатов целый день в Моссовете, а все знают, что когда он здесь, он обычно благодушен. Во-вторых, он пришел в самое раннее время из возможного, чтобы никто и ничто не успело испортить Москве хорошего настроения. В-третьих, он будет говорить по-русски. Всю неделю перед приездом в столицу повторял правила, в которых слаб. Язык разговора – пустяк, но Москва ценит мелочи. Слабо различимый из-за двери голос затих. Калининград вопросительно посмотрел на секретаря, но тот смерил его хмурым взглядом и выждал еще с минуту, прежде чем доложить о нем. - А, Карл Оттокарович, - улыбнулся Москва, - доброе утро. - Доброе утро, Михаил Иванович, - вежливо ответил Карл, внимательно следя за произношением. Он никогда не понимал, что и почему забавляет столицу в его русифицированном имени, ведь в нем нет ничего смешного. Но если Москве нравится, ему это только на руку. – Я, собственно, по такому вопросу… Порадовавшись про себя, что смог так непринужденно произнести сложную фразу с недостающим глаголом, Калининград стал излагать суть дела. Несмотря на то, что он тщательно подготовил речь об их с Прагой традиции отмечать юбилеи его основания вместе, вспоминая подружившего их Оттокара II и былые деньки, Карл отчаянно боялся в самый неподходящий момент сбиться и испортить впечатление о себе. Так, значит, себя чувствовали на прусской земле поляки, принужденные говорить по-немецки?.. Не отвлекаться! Произношение! Порядок слов! Калининград, сам того не замечая, встал навытяжку. Смотреть он старался на руки столицы, вяло, бездумно поигрывающие авторучкой, но краем глаза все равно видел лицо и чувствовал себя крайне неуютно, потому что Москва, слушая, склонил голову набок и глядел, кажется, прямо на него. Его взгляд ощущался гипнотически – холодно-доброжелательным и немигающим. Так смотрит энтомолог на оглушенную сачком, но все еще машущую крылышками в бесплодных попытках взлететь бабочку. Прежде чем взять булавку и хладнокровно пришпилить экспонат к дощечке. - Что ж... – протянул Москва, когда Калининград закончил. – Поезжайте. Почтите дружеским визитом столицу братской социалистической Чехословакии, так сказать. - Спасибо… - начал Карл, но Арбатов проигнорировал его слова. - Но ничего лишнего, - припечатал он строго, снял трубку телефона и стал набирать какой-то номер. – Вы советский город. Калининград кивнул, думая, что это очевидная формальность. - Список лишнего вам выдадут, - огорошил его Москва и добавил, беззлобно усмехнувшись: - Вздумаете удивиться, что много пунктов – подумайте о том, что для меня список примерно втрое длиннее, и я помню его наизусть. Карл застыл от удивления. Это сейчас что… Москва с ним поболтал? Не по делу, чисто по теме? Просто так? Из Германа лишнего слова клещами было не вытянуть. Арбатов, не подозревая, какое смятение в нем посеял, ожидал ответа, глядя куда-то сквозь пространство спокойным и будто бы задумчивым взглядом, отчего-то показавшимся Калининграду немного печальным. Как… как живой человек. Карла охватило какое-то странное чувство – недостаточно сильное для стыда, недостаточно определенное для признательности или симпатии… Может быть, близкое к уважению. Собеседник на том конце провода ответил – Михаил Иванович без лишних слов попросил: - Оформите товарищу разрешение на выезд и все остальное по протоколу. Хм? Нет, сверх обычных мер ничего не надо. Калининград сообразил, что речь шла о сопровождении со стороны спецслужб – стандартном присмотре или особо пристальном наблюдении. Наверное, помимо уважения он все-таки чувствовал симпатию. Москва, положив трубку, поднял на него глаза. - Вы еще здесь? – вздернул он бровь. Карл уставился на него в замешательстве: где же ему еще быть? Ему не дали никаких указаний, его не отпускали… Арбатов, смерив его взглядом и будто бы вдруг потеряв к нему всякий интерес, принялся изучать материалы какой-то папки. - Быстрее оформитесь, быстрее уедете, - небрежно обронил он при этом. - Спасибо, - повторил Карл. - К секретарю, - то ли подсказал, то ли отмахнулся от благодарности Москва. Говорить «спасибо» в третий раз Калининграду показалось нелепым, поэтому он просто кивнул и удалился. Секретарь в приемной выдал ему какие-то анкеты и велел заполнить в двух экземплярах, а потом явиться через неделю, если заявление будет принято. Прозвучало это не слишком обнадеживающе, но Карл не сомневался, что все одобрят – согласился же Москва. Прага будет рада. Когда за воплощением Калининграда закрылась дверь, секретарь, он же майор КГБ СССР Чижов, поднялся и вошел в кабинет. Он, вообще-то, был изначально по другой части, но после войны не хватало кадров, а уж таких, которым можно было бы доверить дела столицы, тем более. Приходилось быть при Москве практически неотлучно. Не то чтобы он был против. Это сначала, когда его приставили, словно какого-нибудь молодчика из нынешней «Девятки»*, к товарищу Арбатову, он был возмущен – ему, опытному контрразведчику, пасти какого-то хлыща из Моссовета! Когда посвятили во все детали, обескуражен: и это – Москва? Этот манерный субтильный красавчик, словно из какого-нибудь пошлого буржуазного журнала – столица Советского Союза? И почему вообще мужчина?! Если уж представлять Москву человеком, ему решительно виделась этакая крепкая русская красавица – чтоб не толстая, но было, за что подержаться. И обязательно с косой до пояса. Бойкая, с заливистым смехом и румяными щеками, а не вот это вот томное создание, в котором от Москвы разве что золотые волосы. Но что поделаешь – задание есть задание. Он жил в соседней квартире снизу в качестве «соседа». В квартире напротив Арбатовской жила товарищ Невеличкова. Невеличка, как Чижов ее звал про себя. Вместе они составляли незримую повседневную, «домашнюю» свиту столицы. Были и другие, но они в доме не жили, а появлялись периодически, по сменам. Обменивались с ними многозначительными взглядами, иногда знаками. Чижов «передавал» им объект, когда его собственные полномочия заканчивались, и вел с коллегой наблюдение за происходящим в доме и возле него. Товарищ Арбатов раскусывал агентов с первого взгляда, но работать не мешал – общаться с ними не общался, но и не игнорировал показательно. Синдромом ущемленной личной свободы, как некоторые, не страдал и из виду пропасть не стремился, хотя Чижов был уверен – если Москва захочет, исчезнет на какой угодно срок, а они будут метаться, как котята слепые. Так прошло около года. А потом Арбатов вдруг быстро стал ему едва ли не дороже собственного брата – бомбежки сближают. В ночь первого авианалета именно они с Невеличкой были рядом. А на следующий день все повторилось. И потом. После войны он узнал из статистики, что за какую-то неделю на город сбросили 104 тонны фугасных бомб и 46 тысяч зажигалок, и случилось больше тысячи пожаров. Даты самых сильных бомбардировок были отмечены в календаре памяти черным цветом: черное двадцать второе июля сорок первого, черное двадцать третье… Черные десятое и одиннадцатое августа, черное двадцать восьмое октября… И черный-пречерный ноябрь сорок первого, когда немец стоял так близко к городу, что налетал не только ночью, но и днем. Но сильнее всего в память врезалась, конечно, первая бомбардировка. Москва, пока был в сознании, шипел и метался, поминал сквозь зубы мать каких-то Байльшмидтов, но ни разу не закричал. Даже когда у него появлялись ожоги. Чижов неотрывно, забыв, как моргать, смотрел, как на коже товарища Арбатова безо всякой причины расползаются зловещие пятна ожогов, и буквально ощущал, как седеет. Может быть, не телесно, но душевно так точно. Человек перед ним попадал под все бомбы до единой, горел заживо, но не кричал – только хлипко стонал сквозь стиснутые зубы и бился, заходясь в судорогах. Он придерживал его, чтобы ненароком не ударился головой, и фиксировал по необходимости, чтобы Невеличке удобнее было обрабатывать ожоги. А потом, когда через пять часов авианалет кончился и отбухали последние залпы зенитных орудий, долго курил, с трудом находя в себе силы поднять руку с сигаретой. Коллега рядом, глядя перед собой застывшим взглядом с дикими глазами, медленно цедила кофе. В воздухе тошнотворно остро пахло горелым мясом и медикаментами. Бледного как смерть Михаила Ивановича новые запахи кофе и табака странным образом успокоили – он стал дышать ровнее и глубже и вскоре уснул. Рассматривая его изможденное, но удивительно расслабленное лицо, Чижов подумал, что был круглым дураком, а это – самая что ни на есть настоящая Москва, иной столица СССР и не может быть. Собственная предвзятость ощущалась как что-то преступное. Такое же гнусное, непростительное, как плюнуть в Мавзолее в лицо Владимиру Ильичу. Хотелось как-то искупить свое пренебрежение, но все, что он мог – продолжать выполнять свой долг. Хотя кое-что он все-таки смог сделать сверх: когда Москва проснулся, слово за слово рассказал ему, какой у него оперативный псевдоним. «Чижик-Пыжик» привел Михаила Ивановича в восторг. Он и сейчас, когда он вошел, обрадовался ему: - Чижик. - Не рано ли немчуре по заграницам гулять? – хмуро спросил Чижов. К немцам уже не было такого жгучего отвращения и ненависти, как сразу после войны, но он прекрасно помнил белое от прожекторных лучей ночное небо, в котором взрывы самолетов под грохот зенитных орудий напоминали уродливые фейерверки. И разнесенные по всему Арбату обломки декораций разбомбленного театра. У него там погиб друг детства, актер. Любил приговаривать, что однажды расскажет внукам, как дружил с контрразведчиком и настоящим героем. А выходит, это ему, может быть, когда-нибудь доведется рассказать о замечательном актере, самом лучшем и талантливом. И неважно, что это была первая Сережкина роль… Тем удивительнее было услышать от Москвы ответ: - Этот оловянный солдатик уже давно не немчура, а мой подчиненный. И я не вижу ни одной причины отказать ему в невинной просьбе. Майор, не сдержавшись, вскинул на него взгляд: - Михаил Иванович… Москва встретил его полувозмущенное недоумение со спокойным лицом: - Я ничего не забыл и ничего не простил, Чижик, - заверил он мягко, - но не ему. Кому, сам понимаешь. А срывать зло на Калининграде – это все равно что бить в мелкие щепки стул за то, что на нем посидел Гитлер. Люди слабы, - заметил он горько, - им легко заморочить голову. А воплощениям и морочить не надо. Думать мы можем что угодно, а делать будем так, как хотят наши люди. Чижов, мрачно помолчав, вздохнул и направился на свой пост – в приемную. - Я принесу вам чаю, - обронил он при этом. - Да, пожалуйста, - отозвался Михаил и, сдвинув в сторону папку с бумагами, посмотрел на лежащее под стеклом довоенное фото. Его сделал Петрозаводск. Саша тогда только начал увлекаться фотографией, и еще не наловчился ловить случайный кадр. Фото из-за этого вышло смазанным, но смеющийся на нем Ленинград был слишком хорош, чтобы это имело какое-нибудь значение. Он стоял, опершись спиной и локтями на парапет набережной, такой непринужденный и веселый. День был ветреный, и волнистые вороные волосы Пети развивались, сбиваясь набок. Он слегка щурился – то ли от смеха, то ли из-за ветра – но взгляд вполне отчетливо был направлен в камеру, это Саше поймать удалось. Москва, склонив голову набок, нежно провел по стеклу поверх фотографии пальцем, оглаживая щеку Петра от скулы до челюсти. Казалось ему или нет, а Питер улыбался ему с фото ободряюще.

***

- Карлэ! – окликнул его по-чешски хорошо знакомый голос. Калининград обернулся, раскрывая объятия, и в них в то же мгновение влетела Прага. - Эва! – прижав к себе подругу, воскликнул он по-немецки. – Как же я давно тебя не видел! - Были сложные времена, - сдержанно отозвалась Прага, перейдя на немецкий вслед за ним. Говорила она в отчетливо австрийской манере, но достаточно понятно. – Я рада, что ты смог приехать. - Москва отнесся к ситуации с пониманием, - ответил Карл, отпуская ее. - Миша славный, - улыбнулась Эва, легкой птичкой отпорхнув на полшага назад, и добавила: - Жаль, его правительство не всегда столь же очаровательно. - Эва, нам лучше этого не обсуждать, - чувствуя себя неловко, заметил Калининград. Прага, ничуть не смутившись, кивнула себе за спину: - Тогда давай прогуляемся, и ты расскажешь мне, как живешь последние годы. А потом можем сесть в какой-нибудь хорошей господе** подальше от туристических троп и выпить резаного***. - С удовольствием, - согласился Карл, подставляя ей локоть. Залитая солнцем Прага нежилась в мягком тепле прохладного утра, широкая Влтава лениво ворочалась в ложе набережных и играючи шлепала водой по опорам многочисленных мостов. Красные черепичные крыши пламенели медным блеском в волосах Эвы, отовсюду слышались слова чужого, неизвестного Калининграду языка, которые он благодаря изучению русского наконец-то почти понимал: - Добрэ рано! - Проси-им! - А та жэна ми нэвидела, также… - Колик? - Марку, подивэй сэ, якэй пэс! - О, ты стал улыбаться, - заметила Прага, взглянув на него. - Да? – удивился Карл. – А до этого не улыбался? - Нет, - качнула головой Эва. - Как я мог, - с нарочитой скорбью вздохнул Калининград. Прага улыбнулась, но продолжала смотреть понимающе и немного обеспокоенно – меж бровей пролегла короткая тревожная складочка. - Сложно после войны? – спросила она тихо. Карл Оттокар, помолчав, кивнул. - Во время войны все казалось таким простым и очевидным… Да и до тоже… Я во многом был не прав, местами чудовищно не прав, - признал он, - но я хотя бы знал, кто я, что я. А сейчас? Я вроде как… трофей. Выгодный плацдарм, где можно поставить войска. Моя жизнь, моя личность никого не интересует – меня переименовали, моих прежних жителей выселили, на их место заселили других, закрыли всем «лишним» въезд. Но в то же время я – нужный город. Меня могли бы использовать как большую военную часть, но восстановили производство, и я участвую в жизни страны как все. И… кто же я в итоге? - Ты Калининград, - подсказала Прага. – Надо быть реалистом и исходить из того, что есть, иначе ничего кроме разочарований не выйдет. Какая разница, что ты стал трофеем, и с этим ничего не поделать? Важно, кем ты стал в этой стране. Уж я-то знаю. - Ты знаешь, - согласился Карл. – Спасибо, Эва. - Пожалуйста, Карл. _____ * «Девятка» - девятое управление КГБ, отвечало за охрану руководителей компартии и правительства. Чижов думает о нем свысока, потому что сам относится ко второму управлению - оно принадлежало к числу главных и занималось внутренней безопасностью и контрразведкой. ** Господа (чеш. hospoda) – чешский национальный паб со своей особой культурой. *** Резаное пиво, часто просто «ржезак» (чеш. řezané (pivo), řezák) – традиционный чешский способ пить пиво, при котором в кружку наливается и темное, и светлое пиво, и при этом между двумя видами пива есть четкая граница.