Часть 1
…поначалу очень ждала. Неосознанно. По привычке. Всматривалась в длинную, усаженную деревьями аллею, ожидая, что вот-вот появится знакомый силуэт с гитарой за спиной. Прислушивалась к шаркающим шагам в патио, которые принадлежали лишь зашедшему по какому-то пустяковому делу соседу. Ставила на стол третий прибор, а потом фыркала и быстро убирала его в сервант. Топала ногой, когда в голове внезапно появлялись истории, которые точно развеселили бы его перед сном. Имельда злилась на Гектора из-за предательства. Но еще больше злилась на то, что он никак не мог оставить ее в покое. Забыть его оказалось непросто. Расческа, которой он вечером расчесывал ее длинные волосы, или обгрызенный карандаш, оставленный им на столе, или неровные листы бумаги, исписанные словами песен, или заношенная рубашка с его запахом ― все эти и не только эти мелочи капризно взывали к памяти, стоило Имельде натолкнуться на них в комнатах. И пока остальная Мексика праздновала столетний юбилей со дня свержения испанского владычества¹, Имельда всеми силами пыталась выставить Гектора из своего дома. Всю его одежду, все вещи, которые были так или иначе связаны с ним, она без колебаний отнесла на городскую свалку. Музыкальные инструменты, начиная от громогласного граммофона, подаренного на свадьбу, и заканчивая кеной², которую Гектор купил у какого-то шамана-индейца, отдала группе бродячих артистов. Они были приятно удивлены щедростью благородной сеньоры и продолжали рассыпаться в благодарностях, пока она злостно не захлопнула перед ними дверь. В доме внезапно стало очень просторно и светло. Но вместо облегчения Имельда почему-то чувствовала пустоту.
В их размеренной жизни начали появляться следы присутствия еще одного человека. Пара новых ботинок ― в прихожей, брусок желтоватого мыла и зубная щетка ― в ванной комнате, надбитая кружка, которую Гектор случайно выронил из рук, ― на кухне, новая одежда ― в шкафу. ― Понимаешь, ― сбивчиво объяснил Гектор, почесывая шею, когда Имельда предложила выбросить его старые лохмотья, ― я бы хотел… Ну… В общем… Если бы их можно было починить… Просто с ними так много связано… Он неуклюже одернул рукав рубашки, которую одолжил у Оскара, и еще раз повертелся перед зеркалом. ― Я посмотрю, что можно сделать, ― сдержанно пообещала Имельда. Но Розита, услышавшая разговор, оказалась куда проворнее и, одарив их одной из своих теплых улыбок, унесла все в свою швейную мастерскую. Своих вещей у него было мало. Поняв, что никто не собирается его прогонять, он опасливо принес из трущоб свои скромные пожитки. Имельда сделала вид, что не заметила в углу комнаты маленькую потертую котомку, в которую так и не решилась заглянуть. Но зато обнаружила на прикроватной тумбочке обгрызенный карандаш ― даже после смерти Гектор не избавился от своей пагубной привычки. После его прихода их дому не хватало только одной вещи, чтобы стать почти таким же, как в далекие времена. Она никогда не думала, что сможет когда-нибудь добровольно впустить музыку в свою жизнь, но...…музыка никогда ее не покидала. Когда Имельда, уставшая от дневных хлопот, ложилась в кровать, воспоминания тихо выползали из своих глубоких норок. Они изматывали куда сильнее, чем любая другая работа. И приходили во снах. Сначала появлялся голос. Его голос, которым он шептал ей на ухо разные глупости, которым извинялся за свою неуклюжесть, которым исполнял серенады под ее окном и пел колыбельные дочери. Ласковый, просящий, смягченный тихими звуками гитары, он окутывал Имельду со всех сторон, словно прохладный ветер в знойный летний день. Потом из клубов тумана выходил он сам. Точно такой, каким Имельда помнила его в их последние счастливые моменты ― беззаботный, игривый, с неизменной задорной улыбкой и лучистыми глазами. Гектор увлекал ее за собой ― настойчиво, не спрашивая разрешения, ― и она не смела противиться. Как бы сильно Имельда ни старалась упорядочить всю свою жизнь, сны всегда оставались дикими и неуловимыми, словно солнечные лучи. И давали лишь то, что считали нужным. Ее голова полнилась музыкой, словно главная площадь их маленького городка, когда по праздникам там выступал ансамбль мариачи.³ Гектор играл только для нее, со всей страстностью, такой яркий и живой, что невозможно было поверить в его нереальность. И в конце, выдохшийся и уставший, заливался смехом, пропитанным его вечной наивностью и озорством. Он будил Имельду лучше, чем неугомонные петухи за окном, и она еще долго лежала в постели, всматриваясь в потолок, пока последние его звуки не исчезали в новом дне.
― Сыграешь мне? Имельда едва сумела сохранить спокойствие, глядя на вытянувшееся от удивления лицо Гектора и его округлившиеся большие глаза. Ее мужа всегда можно было читать, как открытую книгу. Он с сомнением переводил взгляд то на нее, то на протянутую гитару, словно не мог поверить, что это происходит взаправду, а не остается в закромах его сокровенных желаний. ― Ты действительно этого хочешь? ― вкрадчиво спросил он. ― Хочу. Раз уж вы с Мигелем постарались вернуть нам музыку, то теперь и у тебя появились кое-какие обязанности. В конце концов, сегодня твой день рождения. Гектор на мгновение задумался, покачивая головой и бормоча что-то, а затем хлопнул себя по лбу. ― Точно! Сегодня ведь. Я совершенно забыл. А ты все еще помн… ― Бери, пока не передумала. Имельда оборвала его на полуслове и грубовато всунула в руки подарок. ― Но учти, если еще хоть однажды захочешь… ― Можешь сразу разбить гитарой эту пустую голову, ― ухмыльнулся он. ― Не волнуйся, Имельда, тот глупый мальчишка, наделавший столько ошибок, уже давно умер. Прости. Гектор отвернулся, чтобы скрыть смятение, и ласково погладил деревянный корпус гитары. Улыбнувшись каким-то своим тайным мыслям, провел кончиками пальцев по струнам. Тонкий звук повис в воздухе, словно ожидая продолжения, а затем быстро растворился в легком порыве ветра. ― Итак... ― Гектор поднял на нее взгляд. ― Какого цвета небо, моя любовь?⁴ Имельда умиротворенно прикрыла глаза, впуская в себя его голос. Его голос, в который она влюбилась давным-давно, услышав, как лопоухий юноша распевал песни; его голос, который украдкой следовал за ней на протяжении почти всей жизни; его голос, который она так ненавидела и хотела забыть; его голос, который она услышала на площади де ла Круза, но так и не решилась повернуться. Имельда положила голову Гектору на плечо и почувствовала, как он вздрогнул, но не перестал играть. Гектор вернулся домой вместе с музыкой. Тревожные сны не приходили, словно решив, что больше уже не нужны.
