Пять вилков капусты

Четыре года назад закончилась, отгремев кровавым громом, Четвёртая Мировая Война Шиноби. Много жертв пришлось принести, чтобы вырвать из рук противника победу, много старой боли пришлось выпустить из себя, много тайн пришлось обнажить, демонстрируя гнилые страхи и пороки. Теперь всё было спокойно. В мире и гармонии проживали пять Великих стран, грозная организация «Акацуки» вымерла и окончательно ушла в небытие. Люди вздохнули полной грудью, отпуская и забывая все свои прошлые тревоги. Да, спокойствие воцарилось, но какую страшную цену пришлось уплатить за его обретение… Где-то там, в далекой Конохе, Хината Хьюга оплакивала героически погибшего на войне старшего брата. Майто Гай, пожизненный инвалид, уже не смог бы снова стать тем грозным Зеленым Зверем Конохи, каким его все знали. Хатаке Какаши лишился своего друга-соперника, которого едва обрел после многих лет разлуки. И, конечно, Саске Учиха никак не мог смириться со смертью своего единственного брата — члена «Акацуки», самого юного капитана АНБУ в Конохе за всю её историю, посмертного героя войны, а также кланореза и опаснейшего нукенина Учихи Итачи. Саске странствовал по свету, пытаясь разобраться с собой и призраками своего прошлого, крайне редко возвращаясь в Коноху, где его терпеливо ждали выжившие друзья. Всё это происходило где-то там, далеко, и совсем не касалось юной куноичи в маленькой деревеньке на границе между Куса- и Конохагакуре. Так могло бы показаться тому, кто не знал эту девушку — а люди, к сожалению, даже себя не в состоянии понять до конца. Так они и живут: обманывают, обманываются сами и умирают, не достигнув просветленной истины. Быть честным с собой — величайшее искусство. Девушка встаёт рано поутру: она завела такую полезную привычку ещё порядка десяти лет назад. Тогда ей было всего лишь восемь, но она уже подрабатывала у дядюшки в зеленной лавочке. Маленькая, с острыми локтями и коленями, живая и проворная, она носилась от одного лотка к другому, живо исполняла все данные поручения, была приветлива с клиентами. Живущие в одной с нею деревушке люди знали её и любили, даже старались попасть в лавочку именно в тот день, когда она там точно будет, чтобы пообщаться, обменяться улыбками. Неспокойно жилось в Кусагакуре. Истощённые войнами более мощных деревень между собой, односельчане девочки хватались за любую работу, привечали даже преступников, если те могли заплатить, и никогда не сдавали их охотникам за головами. Охотники, в отличие от нукенинов, не платили за оказанную помощь и не защищали от нападений, если оказывались рядом, поэтому жители Кусагакуре предпочитали водиться с отребьем мира шиноби, надеясь на их покровительство, и урывать от этого сотрудничества хоть какие-то крохи. За время работы у дядюшки девочка уже не единожды повстречалась с нукенинами, впрочем, она их не боялась. Между нею и преступниками существовал негласный уговор: она ни о чём их не расспрашивала, а они, в свою очередь, вели себя прилично. Большинство вообще не произносило ни слова: преступники, как и обитатели Кусы, дрожали за свою жизнь и не хотели оставлять следов, по которым их могли бы найти недремлющие охотники за головами, АНБУ оставленных ими деревень и просто разного толку авантюристы. Можно сказать, что тихая деревушка, родина девочки, держалась именно на частых визитах преступников. Селение часто ими посещалось в силу своей удалённости от больших дорог, глухости и затерянности. Всего в деревушке насчитывалось не более двадцати домов, и все их обитатели прекрасно знали, благодаря кому они ещё держатся на плаву, поэтому держали рот на замке. Редкие странники, проходившие сквозь широкие, но уже расшатавшиеся ворота, не предполагали даже, что это мирное и спокойное место на самом деле — желанная гавань для тех, кого все шиноби мира единогласно назвали отбросом, обязательным к уничтожению. Не подозревала об этом и маленькая Харуми, когда впервые вошла в низенькую дверь дядюшкиного магазинчика, и сам дядя, внушительный, хотя и согбенный годами, седовласый человек положил на её плечо чёрствую руку, сказал негромко: — Слушай, Харуми, я тебе объясню, как у нас всё устроено, а ты постарайся хорошенько всё запомнить. От того, насколько ты будешь внимательна, зависит твоя жизнь. Девочка, сжимающая усталыми руками лямки потрёпанного походного рюкзака, понимающе кивнула и перевела на дядюшку пытливый взгляд. Он сильнее стиснул её плечо, подвёл ближе к себе и усадил за шаткий столик, располагавшийся рядом с прилавком. Его глаза внимательно смотрели на неё, не мигая и посверкивая, как два уголька. — У нас тут кого только ни бывает. Большинство наших посетителей — опасные преступники, скрывающиеся от закона. Они платят нам, а мы ничего о них не рассказываем. Не докучай им, и они тебя не тронут. Поняла? Девочка медленно кивнула. — Дальше, — продолжил дядюшка, не отрывая от неё внимательного взгляда, — если вдруг проедет охотник за головами, АНБУ или ещё кто из этой братии, и спросит, видела ли ты нашего посетителя, никогда не отвечай «да»! Даже если они будут утверждать, что своими глазами глядели, как к нам зашёл преступник, убеждай их, что они обознались, от всего открещивайся. Уяснила? Харуми хлопнула глазами и непонимающе спросила: — Но почему, дядюшка? — Причины есть, — вздохнул тот, — преступники нас, считай, и кормят. А выдавать своих кормильцев — это самое что ни на есть распоследнее дело на свете. Уяснила? Харуми снова кивнула. — Ну всё, значит, можешь распаковываться, я приготовил тебе наверху комнатку. Завтра начнёшь мне тут во всём помогать, а осенью пойдёшь в школу, я уже договорился с госпожой Азуми, она покажет тебе дорогу до ближайшей деревушки, где школа есть. И вот ещё, — старик потрепал девочку по плечу, и взгляд его стал сочувствующим, — ты, Харуми, можешь ничего не бояться. Теперь я — твоя семья. — Спасибо, дядюшка, — ответила девочка и, соскользнув со стула, тихо направилась к лестнице, притулившейся в правом углу узкого помещения и выводящей на второй этаж, где располагались жилые комнаты. Всего этих комнат было три: крошечная ванная с обшарпанными стенами, всегда запертая на замок спальня дядюшки и мансарда, которая теперь перешла в личное пользование Харуми. Просыпаясь, девочка в первую очередь встречалась взором с солнечными лучами, льющимися сквозь крошечное, высоко расположенное окошко в стене напротив, слышала скрип пружин старой кровати, когда поднималась и подходила к окну. Мансарду можно было измерить десятком шагов, и то в то время, когда в помещении стояла лишь одна кровать. Когда дядюшка прикупил для Харуми письменный стол и небольшой платяной шкаф, размеры комнатки сократились невообразимо, но девочке, едва вырвавшейся из ада, который ей пришлось в своё время пережить, и такое казалось чудом. Через окно она могла видеть подступы к зеленной лавочке, чуть дальше — обрызганный солнечным светом зелёный луг, а за лугом — крутой скат холма, окаймлённый дремучим лесом. Лавочка располагалась на отшибе деревни, и это было ещё одной причиной, по которой сюда словно магнитом тянуло преступников. Харуми быстро научилась выделять их из массы обычных посетителей: беглецы и нукенины всегда оставались собранными, настороженными, точно дикая кошка перед прыжком, говорили мало, смотрели преимущественно собеседнику в глаза и чуть вбок за его спину. У многих нукенинов была вредная привычка грызть ногти или теребить уголки одежды, да и вообще они в большинстве своём выглядели людьми замученными и задёрганными жизнью. Харуми было их даже немножко жаль, хотя она и знала, что нельзя относиться с состраданием к тем, кто совершил в своё время ужасные преступления, не имеющие никаких оправданий. Она не высказывала вслух собственное мнение и вообще приучилась забывать о нём на работе. Для неё, как и для дядюшки, все покупатели были между собой равны и одинаково безвинны. Так и шло время. Харуми работала в зеленной лавочке, ходила в крошечную школу в шести километрах от родного селения и лелеяла наедине с собой одну странную мечту, о которой не решалась рассказать даже многое понимающему родственнику. Эта мечта могла бы так и остаться мечтой, если бы два года спустя её водворения в деревушке не появился человек, встреча с которым многое изменила в её жизни. На первый взгляд этой был совершенно обычный, светлый, тёплый и солнечный летний день. Харуми было семь лет, она уже резво читала, писала и считала до сорока и бегала по деревне, выполняя другие мелкие поручения дядюшки. Часто бывало так, что они работали в две смены: утром — старик, а вечером — девочка. Но сегодня дядюшка не смог встать к прилавку, поэтому его место заняла Харуми. И если бы плёвая простуда не настигла крепкого старика, возможно, что в жизни девочки ничего так и не изменилось бы. День этот был совершенно обыкновенным, исключая только тот факт, что старик отсутствовал за прилавком и потому встать к нему пришлось Харуми. Солнце радостно поднималось на небосклоне: было ещё очень рано, но лучи светила были яркими, бодрыми, они разлетались по поляне, соскальзывали с коньков крыши и бежали по нестриженой траве. В воздухе ещё звенели прохлада и тихая мирность, свойственные таким позабытым селениям. К лавочке стремительным и уверенным шагом приближались два человека. Один из них был высокого роста, плечистый и крепкий, с неким забинтованным предметом, отдалённо напоминающим гладильную доску, за спиной, и внешность имел крайне необычную. Его синеватая кожа, острые зубы и маленькие, круглые белые глаза придавали ему странное сходство с рыбой, да он и двигался ловко, уверенно, точно плывущая за добычей акула. От мужчины так и веяло опасностью, и Харуми даже не потребовалось вспоминать, что фотографию человека она совсем недавно видела в газете с пометкой: «Нукенин «S"-ранга из Киригакуре, Кисаме Хошигаки. Вознаграждение за голову — 1000000 рё» — девочка сразу почуяла в приближающемся преступника. Стало быть, преступником был и спутник плечистого Хошигаки: молодой человек, уткнувшийся носом в высокий воротник странного чёрного плаща с узором из алых облаков, молодой человек, показавшийся Харуми смутно знакомым, хотя она точно не видела юношу прежде. Парочка поднялась по ступенькам лавочки и вошла внутрь. Тихонько брякнул колокольчик над дверью, и Харуми тотчас встрепенулась за прилавком. Дядя научил её быть сдержанной и приветливой даже тогда, когда в глаза ей смотрели отъявленные нукенины. Именно с ними она должна была быть предельно осторожна, поскольку от преступников можно было ожидать любой странной выходки: за их головы была назначена огромная награда, и груз совершённых ими чудовищных поступков не стал бы тяжелее, взвали они на себя ещё одно убийство. Вдобавок, Харуми хорошо понимала, что её жизнь, жизнь маленькой девочки-сироты, совершенно ничего не стоит и потому может быть легко отнята. Она старалась всегда выдерживать с нукенинами нужный тон, хотя всё же ей было куда спокойнее, когда она принимала такого сорта посетителей в обществе дядюшки. Плечистый мужчина с акульей внешностью протопал к прилавку и хмуро высыпал перед девочкой россыпь поблескивающих золотистых монет. — Набей корзинку всякими овощами, — распорядился он. — Побольше бы того, что крепче: морковкой, например. — Или капустой, — подал голос юноша со скрытым в воротнике плаща лицом. — Ага, — поддержал его акулоподобный отступник и поторопил Харуми: — Ну же, быстрее. У нас времени нет тут торчать. — Да, господин, сейчас, господин! — торопливо закричала девочка и побежала вытаскивать наиболее твёрдые и приличные на вид овощи из лотков. Чутьё подсказывало ей, что Хошигаки лучше не дурить, пытаясь подсунуть ему некачественные продукты. Харуми спиной чувствовала, что он неплохо умеет хозяйничать сам, пусть и в походных условиях, и за одно намерение себя обмануть враз снесёт голову. Она старалась выбрать самые привлекательные на вид кочаны, самые ровные и длинные морковины и самые свежие зелёные яблоки — однако подавала она корзинку с запрятанной дрожью. Гигантский мужчина с акулоподобным лицом внимательно осмотрел товар и хмуро спросил: — Сколько? — Двести пятьдесят… рё! — пискнула Харуми и втянула голову в плечи. Чёрная тень, укрывавшая её, медленно отодвинулась. Мечник хмыкнул, осматривая товар ещё раз, а затем опустил руку в карман и извлёк оттуда кошелёк. Кошелёк у него был добротный: крепкий, коричневый, с золотой защёлкой и вырезанным на задней части перечёркнутым символом Киригакуре — одной из деревень, чьих отступников Харуми больше всего боялась за их жестокость и непредсказуемость. — Держите, — усмехнулся нукенин и впихнул Харуми в руки деньги. — И не тряситесь так, слышала? Девочка послушно покивала, когда тяжёлая рука опустилась к ней на макушку и сильно надавила. Она боялась поднять взгляд и шевельнуться, пока синекожий нукенин её удерживал, да и сделала это далеко не сразу после того, как он отступил и, перехватив удобнее корзинку, направился к выходу. — Идёмте, — в весьма уважительном тоне позвал мечник своего напарника, и тот, поворачиваясь, окинул Харуми прощальным взглядом неестественного цвета алых глаз. Девочка поёжилась и крепче прижала к груди руки: ей казалось, будто её облили ведром холодной воды. Двое отступников покинули лавочку и ушли из селения, и больше Харуми их не видела целых полтора года. За это время многое успело измениться.

***

Прошла весна, за нею — жаркое лето, затем пришла осень, а на смену ей снова выдвинулась зима. Сезоны танцевали странный танец хороводом, сменяя друг друга, а в тихой деревушке — отраде для преступников — по-прежнему ничего не менялось. Харуми и её дядя работали в зеленной лавочке посменно и привечали даже самых жутких на вид нукенинов, а те платили им деньги и не трогали. — Сейчас надо в оба глядеть, — наставлял девочку дядя, — слышала ведь, кто в округе часто появляется? Харуми не потребовалось много времени, чтобы ответить: — «Акацуки». — А знаешь, кто это такие? Видела ведь их уже… того, здоровенного, мечника, помнишь? — Ага… — Вот это из «Акацуки» человек. Хошигаки Кисаме, да как зовут, ты сама знаешь. Акацуки все по форме одеты, так что, ежели видишь кого в чёрном плаще в красное облако, обслуживай без очереди. Здесь много опасных преступников ходит, но они — опаснейшие из всех. Да и с головой у них по большей части не всё в порядке. Харуми слушала и запоминала. В тот день она впервые усомнилась, что дядюшка всегда прав, потому что Кисаме Хошигаки и сопровождавший его юноша с красными глазами совсем не казались маньяками. Осмелев, Харуми рассказала, что мечник даже потрепал её по волосам, уходя, а вёл себя так грозно, наверное, чтобы она не вздумала обманывать. — Ну дак видишь, — задумчиво сказал дядя, — они же тоже люди. Ты представь: весь мир за ними гоняется, многие спят и видят, как отрезают им голову и продают тому, кто даст больше. А тут ты — улыбаешься, слушаешься, лучшие продукты отдаёшь. Знаешь же пословицу? Эти слова были любимыми у дядюшки, и он их повторял так часто, что Харуми выучила их наизусть. — Холодный чай и холодный рис терпимы, но холодный взгляд и холодное слово — невыносимы, — тут же сообщила она серьёзным голосом. Чуть подумав, она вдруг села на татами, где беседовала с дядей, ухватила себя за носки и прошептала: — А у того… второго… как раз такие глаза были. Холодные. — Второго? — насторожился дядюшка. Харуми рассказала ему и об этом человеке. Дядюшка слушал внимательно и мерно кивал; а когда Харуми закончила, наконец, поднялся и в волнении прошёлся по комнате, сцепляя за спиною руки. — Берегись этого человека, — наказал он Харуми, тяжело вздохнув. — Вот если Кисаме-сан ещё приемлемый, не страшно с ним: он справедливый, не оскорбишь — не тронет, — то с этим нам лучше не встречаться. — Почему, дядюшка? — насторожилась Харуми. Воспоминание об отстранённом, хмуром молодом человеке с красными глазами ожило, обжигая её страхом. — Потому что он-то точно с головой не дружит, — дядюшка покусал губу. — Красные глаза… это от шарингана они у него такие. — Шарингана? Что это такое? — невинно спросила Харуми. — Неважно, — отмахнулся дядюшка, — я сам не очень хорошо это знаю, в курсе только, что это наследственная техника ниндзя. Дескать, тот, кто ею обладает, её в наследство от родителей получил. Был такой клан, пользовал её, Учиха их звали… из Конохи они были. Сердце Харуми что-то сдавило внутри, и она печально переспросила: — Были? Звали?.. — Ну да, — дядюшка выглядел таким же мрачным и усталым, старым, как и в день первой встречи с Харуми, когда ему рассказали обо всём, что приключилось с его сестрой с мужем и с девочкой, а также и с крохотным сельцом, где они жили. — Вот этот юноша, которого ты обслуживала, тоже Учиха. Итачи его зовут. — И… тачи, — повторила Харуми, стараясь хорошенько запомнить это имя. — Не связывайся с ним. Не знаю, что у него там с головой, но он явно псих какой-то, раз целую семью без страха и совести порешил. — Целую семью? — ахнула Харуми и в ужасе отползла назад на татами. Дядюшка мрачно угукнул, подтверждая, и сцепил на груди сильные толстые пальцы. — Один брат его только в живых остался, и никто не знает, почему. Знаю, Харуми, что по свету у нас немало негодяев бродит, но человека хуже этого Итачи я ещё не встречал. Родных людей предавать — это самое последнее на свете дело. Для него даже смерть, как я думаю, не будет хорошим наказанием. Харуми кивала, соглашаясь с дядей во всём, и клялась себе, что будет избегать страшного Учиху-кланореза всеми правдами и неправдами. Ей совсем не хотелось встречаться с Итачи, о котором пускали такие жуткие слухи, даже в качестве продавщицы — но сама жизнь далеко не всегда учитывала её желания.

***

Занималась пора жаркого лета. Харуми подтянулась, повзрослела: «словно росточек к солнцу потянулась», как говаривал дядюшка, и пользы в зеленной лавочке от неё стало куда больше. В школе она успевала и неизменно занимала верхние строчки в списке отличников, что не могло не радовать всех соседей и близких, кто её знал. Девочка достаточно скоро привыкла к данному ей нежному прозвищу: «наша Харуми», — и носила его гордо, как тиару принцессы. Она достаточно скоро научилась себя держать даже с нукенинами, и дядя перестал за неё бояться и замещать у прилавка, когда в заведение вламывались откровенно преступного вида личности. Харуми даже довелось встретиться с ещё одним из «Акацуки»: это был невысокий мальчик с длинными светлыми волосами и перечёркнутым протектором Ивагакуре, который был чуть старше неё и держал себя развязнее бывалых разбойников. Парень нахально представился Дейдарой и даже толкнул Харуми в плечо, когда она ссыпала ему в узелок свежие фрукты — правда, потом тут же сообщил: — Это чтобы ты меня запомнила, да! Харуми и так знала, что Дейдару она не забудет. Во-первых, этому мешала его крайне экзотическая внешность: на обеих его ладонях девочка с ужасом углядела полноценные рты, — во-вторых, он был из «Акацуки» — той самой организации, к которой принадлежал страшный кланорез Учиха. — Вот так дела, — порой говорила себе Харуми, — когда я с ним лицом к лицу встретилась, не зная, кто он такой, мне страшно совсем не было. Я больше Кисаме-сана боялась — а дядюшка говорит, что Кисаме-сан, наоборот, ни чуточки не страшный. И ведь вправду… как можно перерезать всю свою семью? За что же он так со своим кланом? Харуми понимала, что ей на этот вопрос не может ответить никто, кроме Итачи — но она его боялась и о встрече с ним думала как о бедствии. Бедствие случилось, как и полагалось при таком настрое, в грозовую августовскую ночь. Харуми весь этот день проработала в лавочке, обслуживая преступников и местных разного толка, а дядюшка пропадал за холмами, отграничивающими деревню от остального мира: ему нужно было заключить сделку с поставщиками мёда и имбиря. Харуми привыкла к его отлучкам и научилась самостоятельно управляться со всеми могущими свалиться проблемами — да только таких проблем она вовсе не ожидала. Было уже темно, и за маленькими окнами вовсю бушевал ливень. Гроза гремела, как будто бы в небе сходились насмерть легионы солдат, и редкие вспышки молний разрезали мрачное небо. В зеленной лавочке почти никого не было: только две неуклюжие тётушки, забежавшие за морковью до начала бедствия, жались по углам да что-то обсуждали вполголоса. Харуми уже разрешила им остаться на ночь в дядюшкиной спальне: старушкам не стоило мочить усталые ноги, да и самой девочке так было бы куда спокойнее. Гроза её всегда пугала, вызывая из памяти страшные воспоминания. Когда-то давным-давно, когда миром правила буря, Харуми, забившаяся в пустую винную бочку, дрожала и зажимала себе руками рот, а в соседней комнате давился кровью отец и истошно визжала от боли и ужаса мама. Харуми сидела в бочке, не помня себя и не чувствуя собственное тело, пока гроза не умерла вместе с криками, пока дом не погрузился в тишину, а её не нашёл кривой и хромой старик — единственный, кроме неё, выживший селянин. Харуми старалась не думать об этом — и постепенно она и впрямь забыла страшный набег шиноби-отступников из Кири и учинённые ими злодейства, потому что была слишком мала, а её память отличалась пластичностью. Тем не менее, она знала: звуки грозы будут её пугать всегда, всегда будут предвещать ей несчастье. Хлипкая дверца зеленной лавочки распахнулась беззвучно — так показалось, потому что шум ливня и грохот непогоды заглушал все прочие шумы. На пороге вырисовались уже знакомые Харуми фигуры: мощный, плечистый мужчина с акульими глазами и гигантским мечом в бинтах да его красноглазый спутник. Чёрные плащи в красное облако промокли и прилипли к телам отступников, их волосы висели жалкими сосульками, с кончиков которых капала вода. Несмотря на жалкий и потрёпанный вид, нукенины всё ещё были грозны и опасны — Кисаме это знал, а потому приблизился к Харуми с обычной напористостью, опёрся мощным локтем о прилавок и сказал: — Набейте-ка корзинку, девочка, — и протянул Харуми плетёную сумку. — Д-да, — Харуми часто закивала и сползла с табуретки, на которой стояла, чтобы выглядеть более внушительной, — сейчас всё будет, Кисаме-сан… чего желаете? — Овощи, — ответ мечника остался неизменным. — Покрепче. И капусты положите побольше. Пока Харуми исполнительно следовала всем указаниям мечника, оба нукенина во все глаза следили за её действиями, будто подозревали, что их пытаются обмануть. Когда Харуми наполнила корзинку до отказа, Кисаме смерил её задумчивым взглядом и негромко спросил: — И вот ещё, девочка… где тут можно остановиться на ночь? От изумления Харуми чуть было не выронила корзинку. — На… ночь? Мечник изогнул бровь. — А что вы так удивляетесь? — Да ничего, в принципе… но разве это не опасно? — Для кого это должно быть опасным? — нехорошо скаля зубы, прицепился Кисаме, и девочка поёжилась. — Ну… для вас двоих, вас ведь ищут. — Но не найдут, если не будут знать, где искать, — Кисаме настойчиво подталкивал к ней несколько монеток — этого было слишком много для платы за продукты. — Получите вот это, если скажете, где можно остаться на ночлег. Ну… — тут он оглянулся на своего спутника: бледные щёки Учихи медленно розовели, причём явно не от тепла: в приёмной едва-едва тлел слабый очаг, почти не спасавший комнату от промозглой сырости, — или позвольте нам переждать ночь здесь. Харуми отшатнулась в ужасе. С такими просьбами преступники к ней ещё не обращались, но дядюшка научил её, как отвечать. Проблема была в том, что она не смела отказать Кисаме, когда он был так настойчив — и в то же время ей страшно было пустить к себе переночевать человека, преследуемого за убийство целого клана. Кисаме смерил её пронзительным взором — будто хищник, присевший в засаде, оценил жертву — и пододвинул ещё столбик монет. — Нет… у меня… свободных мест… — испуганно проблеяла Харуми. — А вы лучше подумайте, — настоятельно посоветовал ей мечник. Правая рука его поднялась к рукояти меча; сильные пальцы сомкнулись кругом зловещей рукоятки с набалдашником в форме оголённого черепа. — Нет… нету… — прошелестела Харуми и попятилась. — А если ещё подумаете? Девочка жалко трясла головой, боясь даже взглянуть в сторону застывшего неподалёку Учихи. Он ничего не делал, в отличие от Кисаме, однако казался настолько страшным, что сердце замирало в горле. — Дядюшка не велел никого пускать, — использовала она последний аргумент — самый весомый, на её взгляд. — Без дядюшки я ничего сделать не могу. Кисаме оставался всё таким же настойчивым. — Где ваш дядюшка? Коль вы ничего не решаете, я с ним поговорю, отведите только. — Нету… уехал… — пробормотала Харуми. — Но дядюшка не велел… Взгляд её снова пристыл к рукояти зловещей Самехады — и она поняла, что спорить и дальше нельзя. Согласно закивав, Харуми сгребла с прилавка доплату, отпихнула ногой табуретку и прошептала: — Наверху… моя комната. Я сейчас вам постелю. Нукенины явно удовлетворились этим обещанием. Кисаме убрал руку с гарды своего страшного гигантского меча, а Учиха прекратил сверкать глазами, точно злобный филин в ночи. На негнущихся ногах Харуми провела незваных гостей наверх — в собственную вотчину, куда совсем никого и никогда не пускала. Она могла бы устроить Кисаме и Итачи у дядюшки, но нарушать его личное пространство девочке казалось святотатственным. Пока Харуми судорожно металась по помещению, стараясь устроить на полу достойное ложе, нукенины стаскивали с себя вымокшие насквозь плащи и вытирали их изнанками головы и мокрые, блестящие лица. Несмотря на ухудшение погодных условий, отступники не потрудились утеплиться: оба носили лёгкие футболки и сетчатые майки, при одном взгляде на которые Харуми стало холодно. Она то горела, то чувствовала странный мороз внутри, когда понимала, что нарушила главнейший дядюшкин запрет и позволила остаться у себя преступникам. Дядюшка умел отказывать на такие просьбы и наверняка отвертелся бы даже от настояний Кисаме — но Харуми не умела лавировать так искусно. Ей было бы куда спокойнее, если бы эту ночь с ней провели старые тётушки — но тётушек уже не было в зеленной лавочке, когда Харуми решила спуститься вниз и запереть двери. Обе старушки исчезли, словно их и не было, и Харуми лишь разглядела, высунувшись в окно, их дрожащие за стеной из дождя размытые силуэты. — Стойте! — закричала она отчаянно, пытаясь перекрыть своим голосом шум непогоды. — Стойте! Вернитесь, вы же намокнете! Но тётушки, очевидно, между ночёвкой с нукенинами и мокрыми ногами выбрали мокрые ноги. Харуми кричала и звала их назад, пока совсем не потеряла из виду, и лишь тогда, отчаявшись, затворила окошко. Эта долгая, сумрачная ночь обещала выйти страшной. Как обычно, Харуми задвинула все засовы, повернула табличку на входных дверях стороной «закрыто» и вернулась к прилавку, дрожа. Лестница казалась ей вратами ада, и Харуми скорее откусила бы себе палец, чем ещё хоть раз поднялась наверх. Кисаме и Итачи вели себя тихо, а Харуми сидела за прилавком на холодной табуретке и тряслась от головы до пят. Она должна была бы сходить за светильником и одеялом и устроиться здесь удобнее (войти к дядюшке она так и не решилась бы, даже если бы его комната располагалась внизу), успокоиться — но она вновь и вновь вспоминала, что гостящий у неё Учиха убил всю семью без причины. — Разве не значит это, что он так же и меня убить может? — прошептала Харуми, сворачиваясь клубком под прилавком. Всю ночь ей снились кошмары. Гигантские крылатые женщины с оскаленными зубами набрасывались на неё, на милую зеленную лавочку и разбирали ту по досточкам. Кровавые потоки густыми струями текли по деревянному настилу над крошечной речкой, и красные водовороты поглощали милых тётушек, дядюшку и одноклассников. Харуми оставалась одна под прицелом жуткого равнодушного взора Учихи-кланореза, и даже Кисаме-сан. который мог бы послужить для неё щитом, куда-то пропадал. Харуми просыпалась часто, наверное, через каждый час, в холодном поту и с неловким вздохом, готовым перерасти в крик, на устах. В три часа ночи Харуми очнулась от слабого стука. Полулёжа за прилавком, она с ужасом смотрела на высокий чёрный силуэт, который воздвигся напротив, спиною к ней — силуэт Учихи. Его правая рука поднялась, и Харуми дёрнулась в ужасе — ей показалось, будто меж пальцев был зажат нож. Но Учиха не выхватил оружие и не напал на неё. Он прижал руку ко рту, склонился над корзинкой, которую Кисаме велел наполнить вечером, и шум грозы съел его судорожный болезненный кашель. Харуми не двигалась, и сердце колотилось у неё в груди так, что неприятное колотьё отдавало в горло. Шум буйствующей за окном стихии сулил ей повторение прошлых событий — только вот теперь ей надлежало занять и мамино, и папино место сразу. Она не могла сглотнуть тяжёлый вязкий ком в горле — силилась, но не получалось: во рту было сухо. Учиха медленно выпрямился, отнял ото рта руку и развернулся. Харуми тотчас закрыла глаза — успела это сделать прежде, чем страшный гость увидел её лицо. Кровь билась в ушах, как таран — в ворота штурмуемой крепости, и мокрые, скользкие, вспотевшие ладони сжимались в слабые кулаки. Кулаки скользили по прилавку, Харуми с трудом могла дышать и всё боялась, что Учиха поймёт: она не спит — и пронзит её насквозь своей катаной, как пронзил множество родственников ни за что, просто потому, что ему так захотелось. Так страшно ей ещё никогда не бывало, даже давным-давно — в детстве, в ту жуткую грозовую ночь. Сколько времени прошло, прежде чем её глаза всё же открылись, она не смогла сказать. Во всяком случае, Учиха исчез бесследно, а стрелки часов приближались к половине пятого утра. Корзинка, оставленная Кисаме, стояла на прежнем месте, и в воздухе не чувствовалось чужого запаха. «Может, снова сон?» — спросила себя Харуми, прежде чем отключиться от реальности снова. Гроза бушевала всю ночь. Под утро Харуми проснулась окончательно из-за оглушительного резкого хруста за окном: это сломалось молоденькое яблоневое дерево, которое дядюшка посадил в день свадьбы своей сестры, матери Харуми. Поваленный стройный ствол лежал в грязи, жалкими перемычками соединяясь с неровным пеньком, а размытая дождевыми потоками земля липла к нему мерзкими грязными комочками. В туманном небе должно было подняться солнце, но из-за непогоды оно пряталось, и кругом царствовала темнота — словно бы стояла глубокая ночь. «Им пора уходить», — сказала себе Харуми. Она рада была бы отправиться наверх и выгнать нукенинов, но чувство страха удерживало её на месте. Она боялась, что ночное видение было истинным, что Учиха действительно приходил сюда — а, значит, её непрошеный визит мог вывести его из себя. Харуми боялась действовать в собственном доме и всё выжидала семи утра — но нукенины поднялись гораздо раньше. Они спустились полностью одетыми, экипированными и куда более внушительными, чем вечером, когда угрозами выбивали себе право на постой. Кисаме браво нёс за плечом Самехаду, Учиха пересчитывал лежащие в ладони монеты. Когда Харуми поняла, что расплачиваться с нею будет именно он, её бросило в жар, и она отшатнулась, не успел Итачи протянуть к ней руку. — Итачи-сан, я сам разберусь, — заверил напарника мечник и всунул в ладонь Харуми деньги. — Это вам за понимание. Где наша еда? — В… вот, — Харуми дрожащей рукой указала на корзинку. Мечник одарил её понимающим оскалом: — Всё хорошо, как и следовало ожидать. В комнате мы всё прибрали, вам ничего не должны. Всего хорошего… И оба нукенина снова исчезли — и Харуми не видела их ещё год, пока не пришла молчаливая и унылая осень. Девочка следила за удаляющимися фигурами отступников из окна и всё спрашивала себя — не приснилось ли ей то, что она увидела ночью. Выводы были странными: нет, Итачи и впрямь зачем-то спускался вниз и прятал болезненный кашель в раскатистых рокочущих звуках грома. В конце концов, едва заметное кровавое пятнышко на ручке корзинки, над которой он стоял ночью, не могло появиться само по себе.

***

Осенью долина погружалась в мрачное уныние. Вяли побеги, оголялись поля, пашни и огороды. Пора сбора урожая вышла в середине сентября, и теперь от некогда цветущей округи осталась только коричневая голая земля, утыканная белесыми домишками да загонами для скотины. Дела у дядюшки Харуми шли хорошо: «Акацуки» и прочие нукенины зачастили в зеленную лавочку, и благодаря их отнятым с кровью и обманом деньгам хозяйство всех местных приподнялось. Харуми уверенно могла назвать несколько наиболее влиятельных преступных банд, которые окружающие боготворили. В их число входили «Синий ворон» — шайка отступников из Киригакуре, которая питалась в основном рыбой, а потому зеленную лавочку дядюшки не трогала, «Благословение» — четыре женщины — странствующие куноичи, завсегдатаи заведения и самые приятные для Харуми посетители, и, конечно, «Красная Луна». Об «Акацуки» мало что было известно, однако каждый, кто сталкивался с этой организацией, загорался идеей сорвать с неё флёр загадочности. Харуми помнила нагловатого парнишку Дейдару с ртами на руках, уродливого приземистого старика Сасори, напарника Дейдары, который, кажется, предпочитал передвигаться ползком (из-за того, что его длинный плащ волочился по земле, ничего нельзя было утверждать наверняка), однажды увидела даже женщину из «Красной Луны» — она представилась как Конан и скупила почти всё, что было в лавочке. — Хорошая женщина, — сообщил дядюшка, поглаживая мешочек, полный звонких рё, — всегда бы такие посетители приходили. Но куда чаще, чем вежливая и платежеспособная Конан, в зеленную лавочку наведывались разбойники, воры, мошенники и просто бедные члены «Красной Луны». Помимо пустых карманов, они славились агрессивностью и неуступчивостью: так, например, однажды в конце лета Харуми пришлось полдня просидеть в осушенном колодце, ожидая, пока дядюшка договорится с самыми буйными клиентами: некими Хиданом и Какузу. Хидан угрожал отрезать дядюшке голову своей косой, если тот откажется покормить голодных преступников даром; Какузу, высокий старик в маске, был куда практичнее и требовал всего лишь сбавить цену. Когда шумные разборки закончились и посетители ушли (Хидан при этом снёс с петель дверь), дядюшка сказал Харуми: — Обобрали, как пить дать, обобрали… с этим Какузу самый хитрый ёкай в свою пользу не сторгуется… хоть бы они больше не приходили. Но Хидан и Какузу периодически навещали зеленную лавочку, и всякий раз Харуми где-нибудь с ужасом пряталась, ожидая окончания разборок. В октябре долину навестил даже сам лидер «Акацуки», и в тот день всё поселение оказалось под его пятой. Прочие преступники, многие из которых причиняли неудобства своими выходками, исчезли, потому что «Красной Луне» они не нравились — и Харуми это поначалу казалось радостным событием. Только потом дядюшка, поседевший и исхудавший, сказал ей печальным голосом: — Раньше лучше было, Харуми. Тогда мы вольные птицы были: не хотим — не принимаем никого, а ежели кто обидит — охотникам за головами сдадим. А теперь Пейн, лидер «Акацуки», перекупил нас, как скотину какую. Харуми сидела за прилавком, болтая ногами, и старательно решала примеры в своей тетрадке. — Перекупил? — удивилась она. — И кому же это заплатил он, интересно? — Главе деревни, — дядюшка взял в руки тряпку и стал чистить бока красивого глиняного горшка, — старейшинам, да и нам всем тоже понемножку перепало. Понимаешь, «Акацуки» кушать надо, спать где-то, да и одежду им менять тоже стоит. И ты думаешь, они сами будут пахать, сеять, шить? А когда же они свои дела делать-то будут? — Какие это «свои»? — только и спросила Харуми, ненадолго оторвавшись от тетради. Дядюшка выглядел озадаченным. — Уж не знаю я, — сказал он, — чего им надо, да и знать не хочу, правда. Мы им перво-наперво условие одно поставили: нас в свои дела не впутывать и никого из наших не обижать. Их лидер своей честью поклялся… да только будь всё ж поосторожнее — разве есть честь у преступников? И Харуми, вспомнив страшного убийцу семьи Итачи, мелко, часто закивала. Ей совсем не понравились известия о том, что теперь долина с лежащей в ней деревушкой — вовсе не свободная и вольная. Теперь все местные были под пятой загадочного лидера «Акацуки» и должны были работать в первую очередь на него. Когда кто-то из преступников нуждался в постое и пище — он шёл сюда, и в домах, где нукенины останавливались, тотчас становилось пусто и тихо. Исконные владельцы бежали к соседям и друзьям, а утром робко являлись забрать свои деньги у непрошеных гостей, как сама Харуми когда-то забирала плату у Кисаме и Итачи. Если преступник нуждался в новом комплекте одежды — он шёл сюда. Харуми достаточно скоро взялась за иглу: вместе с несколькими другими женщинами и знакомыми по школе девочками она обшивала скандального и быстро растущего Дейдару, а в соседнем домишке три старушки лепили жёсткие широкополые шляпы-пагоды, к которым преступники позже привешивали бубенец с крошечным значком, что совпадал со значком на их кольце. Казалось, спокойствие установилось вновь — но это было совсем не так. Зеленная лавочка ломилась от гостей. Шумные посетители сновали туда-сюда, от стены к стене, взвешивали в ладонях крепкие зелёные яблоки, вертели перед носом морковины, придирчиво изучали последнее нововведение Харуми: бенто, которые она готовила сама и продавала с лотка. Здесь, как всегда, толклись преступники, и девочка не делала разницы между ними и простыми жителями — пока к ней не подошёл, мрачно сверкая алыми глазами, неизвестно откуда взявшийся Учиха и не сунул в руку горячие монеты. — Набей корзинку, — скомандовал он ей, — как всегда: того, что покрепче. — Да… сейчас… Деньги, побывавшие в окровавленных руках убийцы, жгли ей ладонь. Харуми приучилась принимать оплату, не меняясь в лице, она не имела права показать, как ей отвратителен любой контакт с посетителем, пока тот не уходил. За этим дядюшка следил строго и всегда наказывал девочку, если она допускала ошибку. Сейчас, торопливо запихивая фрукты и овощи в корзинку как попало, она мечтала только о скорейшей разлуке с Учихой — а дядюшка стоял рядом, наливая зелёного чая потрёпанному страннику из деревни Тумана, и зорко следил за всеми действиями девочки. — Пожалуйте, — Харуми протянула полную корзинку точно в руки Учихе, и их пальцы соприкоснулись на мгновение. «Нет, точно он ёкай какой-то, — со страхом подумала Харуми. — Не могут у живого человека руки быть такими холодными…» Отсутствие Кисаме поблизости её смущало: без своего грозного спутника Учиха казался ей ещё более жутким: вот-вот накинется и порвёт в клочки. В красных глазах как будто бы до сих пор отражались убитые им ни за что соклановцы; Харуми боялась смотреть в эти страшные глаза. Она поторопилась отодвинуться, хоть это было трудно сделать за узким прилавком, в набитом людьми шумном заведении, и пересчитала монеты. — Ещё десяточки не хватает! Учиха сверкнул алыми глазами, и Харуми тотчас пожалела о своих словах. — Десяточки… — робко повторила она, — не хватает всё-таки… Зловещие глаза прищурились, и нукенин слегка вытянул шею, пристально всматриваясь в блестящие на ладони девочки кружочки металла. Прошла пара мгновений — и он опустил руку в глубокий карман плаща, порылся там немного — и вытащил недостающие несколько рё. — Держи, — хмуро велел он Харуми, удобнее перехватил корзинку — и пошёл прочь, даже слова не сказав на прощание. Хоть и много было здесь посетителей, хоть и трудно было выследить кого-то конкретного в такой толчее, особенно не обладая никакими специальными навыками, Харуми сумела найти Учиху, когда он уже готовился покинуть лавочку. И в этот миг, как она могла видеть, он снова, как в их прошлую встречу, прижал ко рту ладонь, а его спина дрогнула. «Неужели до сих пор болеет? — удивлённо спросила себя Харуми. — У «Акацуки» врачей нормальных нет? И где Кисаме-сан, интересно?» Впрочем, она и думать забыла об Учихе, как только волна жаждущих преступников надвинулась на неё, потрясая деньгами и заваливая просьбами о еде. Она вертелась в круговерти привычных дел, пока солнце не закатилось, на улицах деревни не зажглись фонарики, а недавно сформированные из добровольцев патрульные отряды не погнали гуляк по домам. Это явление звалось «комендантский час», как объяснил Харуми всезнающий дядюшка. Комендантский час, как и многие другие нововведения, был предложен — вернее, в форме мягкого приказа навязан — Пейном старейшинам деревни. В первые месяцы после заключения договора Лидер «Акацуки» претендовал только на право постоя и кормёжки вне очереди, но с каждой проходящей неделей он забирал себе всё больше власти. Харуми порой думала, что совсем скоро её любимая деревня, с которой она сроднилась, превратится в простую колонию, придаток для «Акацуки», их сырьевую базу — и от этого девочке всегда становилось очень грустно. На держателей лавочек и ремесленников запрет покидать дома после зажжения фонарей не распространялся, поэтому Харуми покинула лавочку следом за последним посетителем — ей необходимо было побыть на свежем воздухе и подумать. Деревня менялась, и в большом неизведанном мире, счастливо отгороженном от её мирка, что-то сдвигалось. На подходе были большие потрясения — и их Харуми боялась, потому как даже представить себе не могла, чего ей следует ожидать. «Может, «Акацуки» мы надоедим, и они нас всех вырежут. Опыт у некоторых есть», — мрачно думала она, удаляясь от дома с пустой корзинкой в руках. Когда было ещё тепло, когда растения цвели буйным цветом, Харуми любила слоняться по округе и срывать дикие цветы. Она плела венки или, если растение получалось выдрать с корнем, относила к себе домой, сажала в горшочек и уставляла такими горшочками весь подоконник. Дядюшка любил зелень, поэтому занятия Харуми только поощрял. За лавочкой они ещё два года назад разбили маленький садик, но теперь времени ухаживать за ним почти не осталось. Когда деревня добровольно легла под каблук Пейна, дядюшка стал пропадать на работе от зари до зари, и Харуми порой нагружалась так, что даже не успевала приготовить все уроки. Впрочем, посещение школы она уже считала странной и ненужной надобностью. В этом мирке, чтобы выжить, нужно было уметь работать руками — а это Харуми удавалось всегда. Мечта, которую она лелеяла, теперь казалась ей смешной и детской, но сил отказаться от этого не хватало. На берегу реки темнел человеческий силуэт. Харуми сразу прижала к себе корзинку и замедлила шаг: человек был одет в знакомый плащ «Акацуки» и сидел в настороженной позе — ей не следовало бы подходить. А ещё, присмотревшись немного, она узнала в случайно встреченном преступнике Учиху, который неожиданно появился перед ней сегодня в лавочке. Учиха одиноко сидел на помосте и оттягивал вперёд ткань плаща, точно бы ему было душно. Харуми притормозила, с сомнением разглядывая преступника — и он, словно почувствовав наблюдение, резко повернулся, разжимая пальцы. — Я ничего, — тут же открестилась Харуми, — просто мимо иду. Учиха смотрел на неё, болезненно вытянув шею и прищурившись. Харуми, в свою очередь, наблюдала за ним — и в душу к ней прокрадывалось странное понимание, заставляющее сердце сжаться. Учиха, казалось, был таким же опасным, грозным и злобным, как и раньше, но сейчас она видела тщательно скрываемую усталость и боль на его лице. А ещё она понимала, что он её почти не видит — только чувствует. — Просто… мимо иду, — повторила Харуми, извиняясь, и посоветовала украдкой: — Вы, это… Вы к бабушке за холмом сходите, что ли, у неё всякие травы для бодрости есть. Если хотите, я могу Вам адрес написать. — Не нужно, — степенно отрезал Учиха и отвернулся. — Ступай прочь. Харуми поспешила исчезнуть: она прекрасно понимала, что такого опасного отступника лучше не злить, раздавая ему ненужные советы. И всё-таки, уходя прочь от причала, она не могла не думать об оставшемся на помосте нукенине. Он явно был серьёзно болен, и Харуми оставалось лишь удивляться, как об этом ещё не прознал Кисаме. — Болеет, говоришь? — обеспокоился дядюшка. — Скажи об этом его напарнику, если встретишь. Коли кто-то из «Акацуки» себя плохо почувствует у нас, их Лидер может разозлиться: ещё подумает, что мы с охотниками за головами заодно, всех начисто вырежет. Только смотри, никому больше ни словечком не обмалвливайся! — Поняла, дядюшка, — покладисто кивнула Харуми, — я тебе только и говорю об этом, я же знаю, что такие вещи секретные. Дядюшка, судя по его лицу, остался удовлетворён этим ответом — хотя нельзя было сказать, что он обрадовался, когда узнал, что «Акацуки» покинули деревню прежде, чем Харуми удалось связаться с Кисаме. Деловито протирая стаканы и расставляя их по местам, дядюшка любил ворчать себе под нос: — Если там что серьёзное, пусть лучше всё закончится подальше от нас. Что не в нашей деревне, то нас не касается… И хотя Харуми понимала, что дядюшка прав, всё же его рассуждения казались ей слишком циничными и причиняли странное глухое неудовольствие. Она продолжала, лелея свою тайную мечту, выкраивать время на дополнительные занятия из тех жалких крох, какие у неё оставались, подчас лишая себя сна и полноценного отдыха. Бабушка за холмом многому её научила, но бабушка не была всеведущей. Обычная знахарка, она могла поражать своими умениями таких несведущих людей, как Харуми или прочие сельчане, но до рядового врача ей было слишком далеко. Харуми понимала это и усердно копила мелкие подачки, которыми её награждали благосклонные нукенины, чтобы накопить на дорогу в большой мир, чтобы пристроиться в ученики к какому-нибудь захудалому медику — пусть даже для этого пришлось бы вытерпеть жестокие лишения. В селении не было квалифицированных врачей — вообще многих специальностей не хватало, и Харуми собиралась занять пустующую нишу. Бабушка за холмом только кивала и твердила: — Да, это ты правильно решила. В конце концов, я не вечная, а у тебя всегда будет ещё приработок. Молодец, молодец, девочка. При таком раскладе Харуми совсем перестала думать о страшном Учихе, грозном лидере «Акацуки» и необходимости поговорить с Кисаме. Правда, вспомнила она об этом неожиданно нагрянувшей суровой зимой того года, когда ей должно было исполниться пятнадцать — после долгих лет отсутствия члены «Красной Луны» снова вернулись в долину. Зима выдалась жестокой и непредсказуемой: она началась со сковывающих морозов совершенно неожиданно, и лишь через две недели после установления торжествующих холодов выпал снег. С тех пор метели выметали все улицы, переулки и тупички затерянного селения, и небо стало мутным, серым, с еле просматривающимся за облаками желтоватым солнцем. На крышах и печных трубах выросли плотные снеговые корки, покосившиеся белые шапки укрыли наличники и крылечки. Пытаться расчистить дороги было бессмысленно: едва люди прокладывали укатанную тропку, как ту стремительно заметало вновь. Мёрзнущие жители селения забивались в дома, усаживались поближе к очагам и ждали потепления, отсчитывая дни и пытаясь прогнозировать погоду. За прошедшее время успело измениться многое. Дядюшка Харуми согнулся и поседел, а бабка за холмом была совсем плоха и почти не передвигалась. Говаривали, что она вот-вот умрёт, и Харуми, перенявшая от наставницы её знания, чувствовала: это действительно так. На её плечи должна была свалиться ещё более тяжкая ответственность за здоровье и жизни односельчан, и это значило, что её стремление выбраться за холмы и повидать, как живётся в большом мире, будет навсегда задушено. Харуми старалась с этим мириться и с видимым спокойствием продолжала работать. «Акацуки» не навещали деревню вот уже несколько лет, и Лидер лишь периодически связывался со старейшинами, чтобы напомнить о своём существовании, а потому всем жилось относительно привольно. Правда, оставлять их в покое совсем «Красная Луна», конечно же, не собиралась. Кисаме и Итачи пришли в деревню холодным и буйным вечером одного январского дня, когда было уже совсем темно, а за холмами входила в раж злобная метель. Оба нукенина притащились в знакомую зеленную лавку, отряхиваясь и отфыркиваясь от снега, с красными щеками, лихорадочно блестящими глазами и посиневшими от холода пальцами. Харуми заученно приняла корзинку и отправилась было набивать её овощами — но дядюшка ловко остановил её и подтолкнул к отступникам ближе. — Разведай, что да как, — велел он, а сам торопливо удалился. Но Харуми не могла заговорить с нукенинами, когда они смотрели на неё холодными бесчувственными глазами и молчали, будто бы продумывая план её жестокого убийства. Первым рот пришлось открыть Кисаме, и Харуми передёрнуло, когда она увидела, как много в этом рту хищных острых зубов. — Добро пожаловать, — привычно заговорила Харуми напевным доброжелательным тоном. — Как всегда? Кисаме подпихнул Итачи локтем, и тот сурово откликнулся: — Как всегда. Подскажи нам надёжное место, где мы могли бы остановиться на ночь. Харуми на миг оцепенела, а затем, дёрнувшись, всё так же весело сообщила: — У входа в долину есть старый домик бабушки Йоко. Бабушка не будет возражать, если вы попроситесь на постой, ведь мы все благодарны «Акацуки», мы все преданно служим Пейну… — Понятно, — мрачно откликнулся Учиха и сунул нос в широкий воротник плаща. Харуми показалось, что он выглядит разочарованным. — Идём, Кисаме. Харуми смотрела им вслед, откровенно недоумевая, почему Итачи заговорил вдруг таким странным голосом, что за искры загорелись и умерли у него в глазах; почему, отчего всё-таки в её груди поселилась удручающая тяжесть, когда она это заметила. Свободной рукой она стискивала ворот своей юкаты, но сердце не желало биться легче.

***

Учиха всё ещё болел. На платке, которым он прикрывал рот, кашляя, расцветали, точно бутоны роз, кровавые пятна без определённой формы, а цвет его лица стал ещё более пугающим. Бледный, как призрак, он смотрел на всех свысока настороженно светящимся шаринганом и двигался с царственной грацией массового убийцы, который нисколько не раскаивается в своих злодеяниях. Уже все в деревне заметили, что Учиха Итачи сильно сдал за последнее время, и дядюшка Харуми обеспокоенно качал головой, твердя: — Это нехорошо, ежели он тут помрёт: Пейн-сама сердиться будет. Конечно же, в помощь Учихе немедленно отрядили Харуми: она немного разумела в лечебных травах и была единственной, кто общался со зловещей парочкой нукенинов более двух раз. Харуми долго противилась и тряслась от страха, пока дядя и глава деревни выпихивали её за дверь — а потом, смирившись, уныло поплелась в дом старушки Йоко, где теперь всегда останавливались Кисаме и Итачи, если им доводилось проходить мимо. Наступила самая глубокая осенняя пора, когда жизнь замирает и становится тихой, как младенческое дыхание во сне, но снеговые покровы ещё не наползают на землю, а небо не проясняется. Харуми шагала по молчащей дороге, размахивая своей плетёной корзинкой — там лежали вповалку все лекарства, какие она сумела собрать, — и размышляла, как ей миновать бдительного стража в лице Кисаме и не навлечь на себя подозрения. Она была уверена, что Кисаме не станет долго разговаривать, если ему покажется, что она опасна: выхватит свой чудовищный меч и рассечёт напополам хрупкое тело. Для нукенинов ещё одна убитая девочка ничего не значила, и Харуми содрогалась, понимая, к кому идёт. По счастью, Итачи она повстречала раньше, чем его грозного напарника. Итачи сидел на улице, на трухлявой древней скамейке, которая давно надоела старухе Йоко, и смотрел в небо, запрокинув голову. Слабый ледяной ветер трепал полы его поношенного чёрного плаща и путал длинные пряди. Даже и не верилось, что он на самом деле — преступник, который хладнокровно перебил собственных родственников и предал деревню. Он казался обычным человеком… человеком, которого что-то мучило, грызло, как голодное чудовище. Харуми неловко остановилась неподалёку и стиснула корзинку обеими руками. Она боялась подходить к Итачи, и вместе с этим неведомая сила толкала её в спину жёсткими кулаками. Учиха почувствовал слежку и повернулся к ней. В его глазах опять засветился шаринган. — Ты, — коротко сказал он, — что ты здесь делаешь? — Прислали, — Харуми честно развела руками, — чтобы помочь Вам, Итачи-сан, справиться с Вашей хворью. — Пейн не станет сердиться, — словно прочтя её мысли, сообщил Итачи. — Как? Вы один из лучших членов «Акацуки», как я слышала, и если… — Я умру не здесь, — сказал Итачи и снова устремил взгляд в небо. Он выглядел потерянным, равнодушным, как человек, который знает, что уже сегодня его казнят. — Ну… конечно, не здесь, — неловко заговорила Харуми, — Вам тут умирать нельзя… я принесла кое-какие лекарства, мы могли бы попробовать выпить укрепляющий настой… ну хоть что-нибудь… Сердитая боль терзала её сердце, пока она говорила, и дело было вовсе не в резком отказе. Страшный приговор, который Итачи вынес сам себе, обгладывал её душу изнутри. — Почему… Вы такой спокойный? — прошептала она наконец. Учиха скользнул по ней беглым взглядом. — Это был сделанный мной выбор. Когда ты делаешь что-либо осознанно, ты перестаёшь бояться будущего и всех возможных последствий. Твёрдая вера в правильность своего выбора не позволяет сойти с пути, как темно ни было бы вокруг. Ты можешь нарезать круги и теряться среди мрака, но в конечном итоге ты всё-таки достигнешь своей цели. Харуми опустила взгляд. В уголках глаз кипели слёзы. — Д-да… — неловко отозвалась она. — Если ты действительно желаешь стать ирьенином, тебе стоило бы тоже поискать этот путь среди мрака, — Учиха поднялся и рванул вверх молнию своего плаща. — Это нужно сделать прежде… прежде, чем путь потеряется во тьме. Харуми неуверенно шагнула к нему и протянула руку — она хотела хотя бы раз коснуться его, удержать в памяти воспоминание, сохранить хотя бы это — ведь, как Итачи и говорил, надежды на большее расплывались во мраке. И этих надежд, как Харуми себе сказала, с усилием опуская руку, конечно же, не было. Если кланорез Учиха Итачи желал умереть вне долины, её, послушную девочку Харуми, это никоим образом не касалось. Учиха Итачи посмотрел на неё через плечо, коротко усмехнулся и вошёл в дом. С тех пор Харуми его больше не видела. Потом она узнала, что Учиха Итачи отправился на бой со своим младшим братом, проиграл и погиб, а затем неожиданно воскрес и сражался уже на стороне Саске, спас того, альянс шиноби и вообще всех, кто жил в этом проклятом, пропитанном кровью мире. Учиха Итачи отошёл в иной мир, где ему, без сомнения, зачлись бы и дурные, и хорошие поступки, а послушная девочка Харуми продолжала жить — и искать свой путь среди мрака, старательно перебирая лечебные травы и разучивая ирьёниндзюцу. Ей нужно было встать на этот путь, пока мгла не поглотит его, и кругом неё не останется ничего, кроме пугающего вакуума. Встать на этот путь, чтобы жизнь обрела хотя бы какой-то смысл.