Лешак и Кикимор

      Поначалу Ким даже расстроился. Ожидал, вероятно, красивого дачного домика с большой верандой, медвежьей шкурой перед камином и всеми удобствами. Удобства оказались на дворе, а сам дом — покосившаяся развалюха.       Внутрь ещё полчаса попасть не могли, потому что заклинившая дверь не желала открываться. Пока Лешаков возился с дверью, Ким обежал участок, сунулся в сарай и, влипнув мордой в паутину, с воплем вылетел назад. Отряхиваясь, он голосил, почему-то прыгал, топал и крутился, словно на него бешеные скорпионы напали.       — Миха! — орал Ким. — У меня в волосах паук!       — Ну всё, пиздец тебе! — отозвался Лешаков с крыльца, всё ещё воюя с дверью. — Щас сожрёт! Яйца береги — пауки обычно с них начинают!       Ким шутку не оценил, запрыгал дальше и, споткнувшись о камень, полетел в заросли крапивы. В общем, к тому моменту, когда попали в дом, он клял весь свет и, в первую очередь — Миху, который уговорил его ехать в эту чёртову деревню.       После завтрака, правда, оживился. Слазил в чулан и с довольным оханьем выволок на свет старую прялку и здоровенную глиняную кошку с отбитым носом.       — Антиквариат! — захлёбываясь, говорил он. — Небось, ещё прабабки твоей! Миха! Там знаешь сколько ещё всего? Зацени, какая кастрюлька симпотная!       — Это мой детский горшок.       — Фу, бля!       — Ты ещё на чердаке не был, — посмеиваясь, ответил Лешаков. — Уж там действительно горы сокровищ. Стой, успеешь! — крикнул он, завидев, что Ким уже туда намылился. — Пойдём лучше на речку!

***

      — Какое, нафиг, море? — говорил Лешаков, наплававшись и развалившись на травке. — Где ты ещё такую красоту увидишь? Вон тем дубам лет пятьсот. Дальше роща берёзовая — только берёзы, ни одного тёмного дерева, представляешь? Там даже свет какой-то особенный — не такой, как в обычном лесу. А за рощей дом стоял помещичий — барыня там жила сто лет назад. Пацаны придумали, будто она драгоценности свои где-то там зарыла. Я лазил на развалины, искал.       — Нашёл?       — Ага, пачку из-под «Казбека».       — Я тоже хочу на развалины посмотреть, — загорелся Ким. — Давай сходим?       — Там уж нет ничего, а бурелом такой — не пролезешь.       Ким разочарованно вздохнул, перевернулся на спину и стал разглядывать облака. Кожа у него белая, солнцем почти не тронутая, а волосы чёрные как смоль, и такие же чернющие, бездонные глаза. Лешакову мечталось, как он будет любить его в саду, под яблонями, или на сеновале, на пахучем сене, чтоб звёзды сквозь дырявую крышу заглядывали. Провёл по гладкой груди Кима и, наклонившись, поцеловал. Но тот отстранился:       — А ещё чего-нибудь интересное у вас есть?       — Нет, к сожалению. Правда, вон там, под одним из дубов, старуха похоронена…       — И что? — поинтересовался Ким.       — Странная старуха. Не колдунья никакая, ничем таким не занималась. Ну, знаешь, как некоторые бабульки, травки всякие знают, гадают — так вот нет. Никаких эдаких ведьминских делишек. Но возле её дома никогда трава не росла, одна земля голая, а на месте сада — сухие деревья. Я хоть и мелкий был, но помню очень хорошо. Все, кто мимо ее дома проходил — крестился и норовил побыстрей пройти. Я на каникулы приезжал, мы с друзьями за ней шпионили, в щёлку через забор смотрели, и видели: она постоянно птичек дохлых около дома подбирала и в выгребную яму выкидывала. Словно пичуги мимо летели и замертво падали.       Лешаков помолчал, вспоминая.       — Ну, больше и ничего. Птиц подбирала, бубнила что-то под нос, потом оглядывалась на забор — именно в то место, где мы с пацанами по другую сторону сидели, пальцем грозила и уходила. Бабушка моя, когда узнала, за кем я слежку устроил, так за уши оттаскала, что больше я и близко не подходил.       — А кто она? — Ким аж к нему подался.       — А кто знает? — Миха сорвал травинку, пожевал задумчиво. — Когда она умерла, на кладбище её почему-то не стали хоронить. Таким, говорили, туда нельзя.       — Каким «таким»?       — Ну, говорю же — понятия не имею. Всё, что знал — рассказал. Дом её сожгли, когда она умерла, и больше не вспоминают.       Ким головой качал удивлённо. Глаза расширились, рот приоткрылся. Лешаков не выдержал, ещё раз поцеловал. Ким снова вывернулся.       — Мне тоже один случай рассказывали, — заговорил он. — Парень шёл домой ночью, и видит: в темноте, возле избы, вроде как человек в воздухе висит — и без башки! Парень от страха чуть не поседел. Давай молиться, креститься на все стороны. И этот, без башки, тоже начал руками махать. Тут луна выглянула, а это отцов рабочий комбинезон на верёвке болтается.       — Пошли домой, — сказал Миха, оторжавшись. — После обеда в рощу сходим, а вечером шашлычок замастырим.

***

      Вечером окосевший Ким изрядно Миху повеселил. Бил себя в грудь и горячо доказывал, что в городе плохо и нечем дышать, и он останется здесь насовсем. Заведёт огород, скотину, сам будет козу доить, и лично всех кур перетопчет. Лешаков хохотал и ловил его, носящегося по саду. Поймал еле-еле, скрутил и унёс домой.       — Давай завтра чай из самовара пить, — предложил Ким сонно, прижимаясь к Михе. — Шишек туда накидаем… Процедить только надо, чтоб они на зубах не хрустели…

***

      Лешаков проснулся рано. Тихо оделся, стараясь не разбудить дрыхнувшего Кима, и ушёл в лес. Набрав шишек для самовара, он ещё долго ходил, наслаждаясь чистым воздухом. Потом развернулся к дому, с треском выломился из кустов и замер. Перед ним стояла девчушка лет пяти. В одной руке плюшевый заяц, в другой — букетик земляники.       — А я тебя, дяденька, знаю, — сказала она. — Бабуля вчера сказала, что к лешим внук приехал. Ты леший, да?       Не дожидаясь ответа от растерявшегося Михи, заглянула к нему в корзину.       — Ух ты, шишки! Ты их есть будешь? Они невкусные, я пробовала. На! — и положила сверху свой букетик с ягодами. — А ты в лесу живёшь? Один?       — С кикиморой, — ляпнул Лешаков.       У ребёнка глаза загорелись.       — А где она?       — В болоте, где ж ещё? Вылезет — по хозяйству хлопотать будет, а потом назад.       Сбоку раздался смешок и появилась молодая женщина:       — Маш, пойдём. Дяденька занят, не отвлекай его.       — Постойте! — спохватился Лешаков. — Вы бабы Зины внучка? Мне бы насчёт молока договориться…

***

      Когда он вернулся, Ким, позёвывая, ходил по саду. Срывал крыжовник, высасывал внутренности и плевался кожурой во все стороны. На нём был халатик Михиной младшей сестры, розовый и без пуговиц, а на голове красовалась найденная в чулане соломенная шляпа с отгрызенными полями.       Ким потягивался, полы халата расходились, и Лешаков, колдовавший над самоваром возле дома, постоянно отрывался от своего дела, заглядываясь. Он уже забил на самовар и пошёл к Киму, как вдруг тот охнул, оттолкнул Миху, и торопливо запахнулся. По дорожке к ним шла Маша — давешняя девочка из леса, а за ней старушка с корзинкой.       — Молоко принесли! — обрадовался Лешаков. — Кимыч, ты как только его попробуешь…       — Обосрусь? — предположил последний.       Лешаков отмахнулся и повёл бабушку в дом. Маша осталась. Неторопливо обошла Кима со всех сторон и остановилась перед ним.       — А почему ты белая вся? — с любопытством спросила она. — Кикиморы зелёные должны быть.       — Почему я кикимора? — растерялся Ким.       Девочка кивнула на дом, куда скрылись Лешаков и её бабушка:       — Дяденька сказал, что он с кикиморой живёт. А когда ты назад в своё болото полезешь?       Ким захватал воздух ртом.

***

      — Кимыч! — звал Лешаков из дома, когда Маша с бабушкой ушли. — Иди попробуй.       Ким отвёл его руку с чашкой, гневно сверкнул глазами и ноздри раздул.       — Значит, я кикимора?       Лешаков заморгал непонимающе и вдруг вспомнил утренний разговор в лесу. И покатился от хохота.       — Смешно тебе? — вспыхнул Ким. — Бегал за мной… Приволок в эту дыру, наврал про всякое… а я, значит, кикимора?       — Кимыч… — еле выговорил Миха. — Дай сказать…       — Да я здесь ни одной минуты! — орал Ким. — Ни одной секунды! И чтоб на пушечный выстрел даже не подходил! Кикимора! Ну надо же! Ты сам, знаешь, кто?!       Кинулся к шкафу и принялся яростно запихивать в сумку барахло. Лешаков, ещё постанывая от смеха, вырвал сумку и закинул на шкаф. Ким заскакал, но дотянуться не смог.       — Успокойся, или я тебя тоже туда посажу, — шутливо пригрозил Миха. — Ну что ты как маленький? Я с ребёнком пошутил просто. Нас в деревне всегда лешими звали. Ну, от фамилии. А где леший, там и кикимора. Она спросила — я ляпнул, не подумав. Ну харе уже беситься. Успокойся, попей молочка, — ласково гудел он.       Ким посопел и потянулся к Лешакову целоваться.       — Купаться пойдём после завтрака? — спросил он. — А вечером на рыбалку — ты обещал!       — А к водичке-то тянет, — насмешливо сказал Лешаков сам себе, когда Ким вышел. И любовно добавил: — Кикиморчик ты мой!

***