fuck the world without hearts

Твое жалкое понятие величия смешит меня каждую секунду нашего совместного бытия. Твоя прямая спина, твой яркий и гордый взгляд, твои широкие жесты заставляют меня рвать собственные сухожилия, до боли сжимая кулаки. Твоя ухмылка выжигает пустыни, стирает в пыль города и топит айсберги северных океанов; тонкие длинные пальцы с лёгкостью ломают чужие предрассудки и мысли. Меня от тебя воротит. Но от самого себя меня воротит сильнее, собственная гниль меня душит комком у горла, бессилие стягивает тугой веревкой руки, отчего я могу только тихо скулить в темноте разлагаясь и ненавидя себя. Просто потому что ненавидеть тебя у меня выходит из рук вон плохо. Попытки я не оставляю по сей день — ложусь спать с глупой надеждой, что смогу однажды проснуться с презрением к этим глубоким глазам и изогнутым в ухмылке тонким губам. Самообман всегда был моей слабой стороной. Собственные лживые фразы встают поперек горла просто потому, что ложь моя слишком постыдна и бесполезна, жесты чрезвычайно резки и небрежны, нервы излишне натянуты, да и общее мое состояние близко к нервному срыву как никогда прежде. Черная кровь течет по тонким венам. Я почти уверен — маленький порез, и весь свет увидит мою скверну и грязь во всем ее мерзком великолепии. Мое сердце, какая досада, давно не бьется — я касаюсь собственной груди и не чувствую ничего. Я не дышу, я не живу. Я даже перестаю существовать. Для полукровок пар не существует — я понял это с самого начала. Для таких (недо)людей, счастье, видимо, не уготовано. Но мне ни капли не жаль. Под твоими пальцами плавится кожа и я безмерно рад невозможности коснуться столь непостижимого тебя — мне и без того хватает собственного латентного отчаяния показ которого равен смерти. Мертвых не пугает погибель, но мне почему-то страшно. Твои слова ненависти меня выжигают, но не вызывают боли или разочарования — только огромное облегчение и чувство мнимой свободы. Мои руки дрожат, мои зубы стучат, но сердце все еще неподвижно и от этого самую малость грустно. Не мне. Тебе. Ты вообще почему-то излишне этим озабочен — ненароком касаешься моих запястий, отсчитывая несуществующий пульс, обнимаешь недопустимо часто — я продолжаю делать вид, что не замечаю, как твоя рука ложится на мою грудь. Ты пытаешься почувствовать биение, но лишь прожигаешь своей горячей рукой полые кости, прах собираешь с истлевших легких и черный клубок под названием «сердце» загоняешь дальше за ребра. Твои глаза полные жалости меня убивают повторно. Наповал, в яблочко. Боже, оберегай убогих, они и без того ничтожны и глупы. Боже, защити нуждающихся, ведь тьма всегда за людскими спинами. Боже, храни Лэнса — ему это в правду нужно. А Кита можно и нахуй. (Его все равно ничего не спасет)

***

На очередной вылазке Лэнс, слегка потрёпанный дракой (и самую малость Китом) говорит, что ему похер на будущее этой вселенной. «Я просто оберегаю то, что мне дорого. Мне плевать на эту планету, на эту галактику и прочее дерьмо. Я просто хочу защитить то, что люблю. » Кит глотает вопрос раньше, чем успевает его осознать. Кит вообще уже просто ебаный мастер, чемпион мира по этому дерьму — откровенная ложь и игнорирование своих чувств выходит само собой где-то на уровне условных рефлексов. Это уже как дышать, только разве что лгать намного проще. Особенно рядом с МакКлейном. Чертов Лэнс, ты забираешь весь кислород, сдохни, пожалуйста. И Когане с собой забери, он уже и без того на пределе своего разложения, хуже не будет. У Кита все хорошо. Просто пиздец, насколько — на планете класса Z отлично готовят джин, по крайней мере Киту доставляет конкретно. Да и Лэнсу, похоже, тоже. Они не говорят — просто сидят рядом и смотрят прямо в никуда; звезды над их головами горят неприлично ярко и на секунду кажется, что вот они, дома, сейчас подует теплый ветер, соберет клубами пыль и пустые пакеты начнет разносить по дорогам, да только Киту от этого не легче абсолютно. Это так похоже на дом, вот только дома у Кита никогда и не было — была куртка, рюкзак, кучка карт на рабочем столе и заявление об исключении в кармане драных джинс. У Лэнса все совсем не так — у него есть семья, блинчики на завтрак, рисунки племянников, кучка браслетов и много других бесполезных вещей, которые называют домом. Кита тошнит от этого. Кита тошнит от Лэнса — такого неебически горячего, светлого и яркого, что смотреть больно. Такого домашнего, что прям мерзко становится. «Эй, Кит, а ты скучаешь по дому? » В ответ Кит только смеется — это выглядит жалко и, должно быть, чертовски пугающе, потому что Лэнс дергается слишком резко даже для него. Кит смеется, а истлевшее сердце за гниющими ребрами все еще не бьется, но ему уже поебать. Он скучает по дому. По дому, в котором, как обычно, никого нет. Даже самого Когане. В этот вечер Лэнс больше ничего не спрашивал.

***

Они совершили небольшую высадку на очередной планете — войск гарла здесь вроде как нет, да вот только в замке что-то опять сломалось-разбилось-разъебалось-к-херам и требует срочного ремонта. Кит немного раздражен, а Лэнс, в свою очередь, слишком активен. Его широкие шаги отдаются глухими ударами в едином ритме: «Тук-тук, тук-тук» И это звучит как ебаная насмешка, потому что Лэнс слишком шумный и живой и сердце его огромное бьется в таких мелочах. Киту не завидно, просто немного бесит, что у кого-то сердце стучит в каждом шаге, а у кого-то не бьется совсем. «Эй, Кит, ты так тихо ходишь, прям как ниндзя! Из тебя бы вышел отличный разведчик» «А из тебя мишень» Они проходят еще пару метров, прежде чем МакКлейн резко застывает посреди дороги — Кит по инерции проходит еще несколько шагов и совершенно не успевает обернуться перед тем, как его накрывает весьма нелегкая тушка синего паладина. Еще через секунду раздаётся оглушительный залп, и Кит с легким шоком распознает звуки лазера и чего-то на подобии хлыста, да вот только слишком поздно — они попались и вляпались по самое не хочу, им не сбежать. Лэнс что-то быстро говорит, но его речь тонет в чужих криках. Они сейчас в заведомо проигрышной позиции — остальные слишком далеко и даже если услышат шум драки, то, скорее всего, просто не успеют добежать. Львы же, чересчур расслабленные после долгих миссий, совсем не откликаются на мысленный призыв, поэтому все, что у них сейчас есть — баярд Лэнса, меч с клинком Кита и надежда уйти живыми. Ну как, надежда была только у Лэнса, Киту было не до нее. Они дрались, как могли — яростно, грязно, пачкая кровью все вокруг, потому что в этот раз просто вырубить не выйдет — слишком много, да еще и с пушками — возиться с ними было бы слишком долго и нерасторопно. Когане не успевает всего на одну десятую секунды — его бок задевает косой луч и в глазах стремительно темнеет, но не это главная его проблема. Лэнс возникает откуда ни возьмись — просто материализуется напротив Кита и стреляет трижды в галра напротив — первый луч прошивает плечо, второй дробит череп, а вот третий Кит так и не успевает увидеть — Лэнс закрывает обзор, да и не до этого было, ведь спину МакКлейна тоже нужно прикрывать. Они дерутся еще минуты три, после чего галра спасаются бегством, а Кит, хромая, ползет к Лэнсу поближе. Его черная кровь в присутствии МакКлейна будто становится чище. А еще горячее — Лэнс сам печка и греет собой все, что возможно: руки, кровь, сердце, которого нет, но все равно болит. (Наслаждаться фантомной болью никто не запрещал.) Где-то поблизости Кит слышит крики Пидж, и, господи боже, как же он счастлив слышать собственное имя из ее уст. «Фух, слава богу, а не то это, походу, мой предел…» Кит в ответ успевает сказать чуть меньше, чем ничего — Лэнс оборачивается и слабо улыбается. Из его рта по тонким губам алая кровь стекает маленьким ручейком, прячась за воротом формы, но это Кит замечает не сразу — его внимание привлекает огромное кровавое пятно в районе правого плеча. Мгновенно Кита прошибает холодный пот, его руки дрожат и волосы, он почти уверен, встают дыбом от ужаса осознания. Слишком похоже на прямое попадание лазерной пушки. Все же Лэнс в тот момент стрелял только дважды. Когане успевает поймать МакКлейна на чистых рефлексах — мозг перестает соображать при виде бледного лица, чуть приоткрытых глаз и бардового цвета вокруг. «Какого хрена, идиот?!» «Эй, я ведь уже говорил, что просто защищаю то, что люблю» Крики команды Кит слышит словно через слой ваты, потому что именно в это мгновение, именно в это самое крохотное мгновение длинною в вечность он чувствует слабый толчок в собственной груди одновременно с затихающим стуком сердца Лэнса. И Кит кричит.

***

Никто об этом не говорит, ведь сказать — значит признать факт существования проблемы. Ну как проблемы, просто МакКлейн не приходит в сознание уже шесть дней. Его вытащили из криокамеры еще два дня назад, но сейчас его состояние близко к понятию обычной человеческой комы — Аллура подключила к нему кучу проводов и странных приборов, исправность каждого из которых Коран проверил лично. А Лэнс, этот чертов засранец, просто лежит, не подавая совершенно никаких признаков жизни, да и выглядит он неважно-бледно-забито-истерзано, но об этом, опять же, никто даже не заикается. Ханк ежедневно готовит печенье — слишком сладкое на вкус Кита, но Лэнс оценил бы, и от этой странной мысли тошно до предела, но Когане только сжимает руки в кулаки и давится приторно сладким. Как и вся команда, собственно. Пидж не спит по меньшей мере три дня (она, видите ли, мастерит очередные устройства для улучшения львов в своей новой «лаборатории»). Никто не говорит ни слова — лишь только Аллура однажды заикается, что место для новой мастерской Пидж выбрала не самое лучшее. Не сказать, что Пидж как-то отреагировала на это замечание; она просто вышла из-за стола и посмотрела на принцессу своим самым пронзительным взглядом. Кит тоже думает, что ставить такое количество техники и сварочные установки около «палаты» с Лэнсом было лишним. Но он молчит. Как и вся команда, опять же. А ещё все молчат о болезненном взгляде Широ, потому что он лидер, он должен быть сильным, но то, с каким отчаянием он смотрит на Лэнса, как он вздрагивает, стоит кому-либо упомянуть МакКлейна в разговоре, явно не попадает под понятие силы. А если ещё и в одном предложении с галра, то все — это предел, ребят. Хорошо, что никто про Лэнса не говорит. И о галра, если подумать, тоже. Они вообще почти не разговаривают последнее время, но боль у них сейчас одна на всех, да только кому-то в конечном итоге все равно будет больнее. Кит никому не говорит об этом. Никто об этом не говорит. Но понимает каждый. И чувствует, и дышит одной надеждой, пальцев собственных от волнения и страха не чувствуя. Кит почти уверен, что и он ведёт себя как-то не так, но команда молчит, потому что так легче. Каждый справляется как может, но Кит уже близок к грани, хоть в окошко выходи. Или изо льва на полном ходу, или самому в плен к Заркону — лишь бы грудь перестало щемить так болезненно сильно. Он просыпается слишком рано по земному времени и пиздец как рано по времени местной галактики, но, эй, сегодня же ровно одна неделя прошла. Земная, опять же. Лэнс, маленький сукин ты сын, если сегодня ты не очнешься, то Кит вообще по земле этой треклятой крышей поедет. МакКлейн, чёрт возьми, даже без сознания Киту мозг ебет своей планеткой ненаглядной, чтоб её Заркон побрал. «Я просто защищаю то, что люблю.» Кит тихо воет в подушку, сжимает простыни и старается перестать ощущать сильное жжение в груди. Ощущать стук сердца слишком непривычно и просто чертовски больно.

***

Широ приходит после завтрака, который Кит, конечно, пропустил — находиться сейчас в столовой сил у Когане нет абсолютно, да и пустой стул рядом стягивает внутренности тугим узлом, сжимает горло навязчивым и мучительным чувством вины. Такаши на удивление ничего Киту не говорит — просто садится рядом, неловко вздыхает и облокачивается головой о стену. Кит на самом-то деле почти ему благодарен за эти секунды комфортной и нужной им обоим тишины. «Кит, что с тобой произошло?» Почти. «Я не понимаю, о чем ты» Широ больше ничего не спрашивает, лишь смотрит устало, и Киту даже становится совестно, но и столь личное рассказать смелости не хватает абсолютно. Киту скрывать все это неловко, просто чертовски, господи боже, неловко, но говорить о своем соулмейте сейчас равносильно нанесению колотой раны отравленным клинком прямо в сердце. Признать и понять все это слишком сложно даже самому Когане, так каким же образом может отреагировать кто-то другой? Да вот только и говорить ничего и не приходится: Широ, вставая, зажимает в ободряющем жесте его запястье и, видимо, этого мимолетного касания ему хватает для понимания сполна. — Кит, твое сердце… — Бьется. Широ все понимает, осторожно треплет Когане по голове и обнимает крепко-крепко, прижимает к своей груди до треска ребер, и Кит чувствует влагу в уголках собственных глаз. В этот момент Кит не плачет. Кит скулит. Скулит, вжимается в широкую грудь и комкает ткань чужой одежды. Широ все понимает и молча прижимает крепче. И сейчас в груди Кита Широгане чувствует биение сердца даже через слой одежды, и потому, именно в это самое мгновение длинною в вечность он думает, что все будет хорошо. Лэнс всё-таки слишком джентльмен, чтобы оставить Кита разбираться с этим в одиночку. — Он говорил, что защищает то, что любит. Почему этот самовлюбленный идиот полез на рожон? Он ведь так сильно любит все… Это. Жить. И флиртовать, и еще… Так почему, так почему же, Широ? — Потому что тебя он любит больше. (Где-то на другом конце корабля Лэнс МакКлейн слабо шевелит рукой.)